Можно ли проводить похороны для живых?

Я только что поставила крест на отношениях с матерью.

Едва ли что-то наладится.

Я думала, что предательство жениха или подруги — самое болезненное, что может со мной случиться, но тогда я еще не испытала той боли, которую принес разрыв с собственной матерью. Опустошающее чувство, будто кто-то сдавливает сердце в груди.

Это не та рана, что заживает со временем. Ты чувствуешь себя разбитой, безрукой, хромой. Эта боль калечит, ее нельзя просто убрать. Когда ты осознаешь, что на самом деле не знал, как жили родители, ты теряешь всякую систему координат, поддержку, фундамент, на который мог опереться совсем недавно.

В любом возрасте. Я, на пороге своего сорокалетия, испытываю такую же боль, как будто мне десять. Возможно, потому, что мы всегда остаемся немного детьми, даже повзрослев.

— Ты куда пропала? Так торопилась, что даже телефон забыла. И какая муха укусила тетю Паолу?

Аличе встречает меня в магазине, жизнерадостная и довольная тем, как прошло утро, но, едва увидев мое мрачное лицо, тут же меняет тему.

— Смотри, я продала очень симпатичную маленькую картину жене Маурицио из салюмерии. Ту, где бушующее море и скамейка. Четыреста евро наличными, а она даже без рамы! Предпринимательство у меня в крови, я знала.

Она развешивает на мягких вешалках, обернутых тонкой бумагой, шелковые комбинации; папа, наверное, купил их оптом неизвестно когда, и, к счастью, они в неплохом состоянии. Жена Нана’ их еще и привела в порядок, так что они стали как новые. А взамен она попросила оставить ей две в качестве приданого для их дочерей.

Цвета у комбинаций великолепные, хотя и в приглушенной гамме: белый, охра, жемчужно-серый, — и Аличе развешивает их от самого светлого к самому темному. Черная только одна, с кружевом, и ее она отложила в сторону.

— А эту вешать не будешь? — спрашиваю я, делая вид, что мне интересно, хотя мысли заняты совсем другим.

— Я подумала, что ты могла бы оставить ее себе… на какой-нибудь особый вечер. — Она смотрит на меня и подмигивает.

Я ничего не говорю в ответ, только благодарю ее за продажу картины. Мне так грустно, что я даже не поняла, какую она имела в виду.

— И представляешь… жена Маурицио спросила меня, не беременна ли я! Ты же ничего не говорила?

— Чиче, ты правда считаешь, что я хожу и всем подряд об этом рассказываю?

— Но ее вопрос правда показался мне странным. Она даже сообщила, что, по ее мнению, будет мальчик, потому что у меня попа как у матери мальчика! Ты подумай…

— Да ведь так звучит классическая народная мудрость. Но милый малыш — это же здорово, да? — говорю я, представляя свою женственную кузину в горе игрушечных машинок, футбольных бутс и игр-стрелялок.

— А, забыла сказать: Франческо заходил, пытался тебе позвонить, но твой телефон остался в магазине.

— Спасибо, я его сейчас наберу, он должен был найти информацию по одному важному вопросу…

— Кузина? — Когда она так меня называет, я уже знаю, что меня ждут неудобные вопросы. — Не хочешь мне ничего рассказать? Например, что кот Пьетро уехал и мышки Франческо и Лидия… ну же, забери комбинацию домой, послушай на этот раз мою народную мудрость!

— Да брось! У нас обоих есть другие заботы, поверь.

— Конечно, — хмыкает она.

Через полчаса, как раз когда Чиче собирается на обед с Грегорио, появляется Франческо. Она смотрит на меня и снова подмигивает, как бы говоря: «Вот видишь? Ты точно от меня что-то скрываешь!»

Я приглашаю его зайти; выглядит он не очень, и я хочу спросить, как у него дела, но он меня опережает:

— Лидия, ты в порядке?

— Ну, утром мероприятие прошло отлично, лучше, чем я могла надеяться, но сразу после этого у нас с мамой состоялся жаркий спор. Забудем. А ты как? Аличе сказала, ты заходил.

— Нам нужно поговорить. Сегодня я попросил коллегу подменить меня на слушании и просмотрел все записи твоего отца. Заглянул в пару кабинетов, и, возможно, у меня получилось собрать пазл.

— Заранее скажу, что я не готова услышать еще какие-то плохие новости.

— Я не знаю, плохие они или нет, — это нам еще предстоит выяснить. Но давай намекну. Скажем так, мы уже не бродим в темноте. Некто «А. Дж.» — фактически единственный, кому Феличе переводил деньги. В общей сложности триста пятьдесят тысяч евро.

— Точная сумма займа, — подхватываю я. — Если мы найдем этого А. Дж., то сможем понять, почему папа влез в такие долги.

— А вот сейчас будут новости, Лидия. Эти инициалы, скорее всего — даже нет, я практически убежден, — принадлежат не мужчине, а женщине.

— Откуда такая уверенность?

— Смотри, тут просто невероятное совпадение: я нашел нотариально заверенный акт, подтверждающий оформление займа под залог магазина, и — приготовься — его составил друг семьи Аугусто. Я уже был у него, хотел узнать больше. И он прекрасно помнит твоего отца, так как заказал у него картину, которую Феличе ему потом просто подарил. Она так и висит в его кабинете.

— Не могу поверить…

— Он сказал мне, что твой отец подписывал договор не один, с ним пришла женщина.

— Но если моя мать ничего о том не знает, кто это такая?

— Что ж, ты готова?

— Сейчас я уже готова ко всему.

— Ее зовут Армида. Как и мать нотариуса — потому он и запомнил ее имя.

— И ты думаешь, эта Армида может быть той, кому он переводил деньги?

— Это еще предстоит выяснить. Если ее фамилия начинается с «Дж», то да, две улики уже составляют доказательство.

— А нотариус не запомнил ее примерный возраст, как она выглядела? — спрашиваю я, и сердце замирает в груди.

— Она блондинка. По его словам, она показалась ему одной из самый красивых и соблазнительных женщин, которых он когда-либо встречал. И она была моложе твоего отца, но лет на десять, не больше.

— По крайней мере, «Дж» не указывает на «Гамбарделла», то есть это не тайная дочь моего отца… А что? Сейчас я уже жду чего угодно!

Франческо улыбается, но потом возвращает разговор в деловое русло:

— Но если эта женщина так хорошо знала Феличе, что пошла с ним подписывать важный и секретный акт, то кто-то из его друзей наверняка видел ее, нет? Мы можем расспросить ближний круг твоего отца.

— Попробуем, конечно. Насколько я понимаю, не заметить ее было нельзя.

Мы оба не говорим о том, что папа мог что-то скрывать — к примеру, тайный роман.

Возможно, в каждом из нас с рождения заложена определенная доля боли, разочарования и неудач, которые нам суждено пережить. До сегодняшнего дня я думала, что мне досталось ограниченное количество. Но я ошибалась — все это я чувствую прямо сейчас, в концентрированном виде, все сразу.

— Лидия, давай где-нибудь поедим, что скажешь? Может, к Дону Пеппе за парой панини с моцареллой, помидорами и базиликом?

— Я схожу за компанию, но возьму только воду, у меня нет аппетита.

— Тогда я останусь здесь, с тобой, — есть в одиночестве грустно.

— Так ты вызываешь у меня чувство вины. Пойдем, я возьму себе мороженое. Оно же не повредит, правда?

— Особенно если это будет фруктовый лед из колы с лимонной начинкой. Не забыла «Волшебную Колу», Лидия?

— Конечно, но особенно мне запомнилось, как ты ее украл для меня.

Мы закрываем магазин и выходим.

В продуктовом магазине стоит Нана’, ждет, пока Пеппе нарежет мортаделлу с фисташками для уже раскрытой булочки на прилавке. Аромат распространяется по всему магазину.

— Лидия, привет, красавица! Ты в порядке, а?

— В порядке — и в то же время в беспорядке, Нана’, но мы держимся, — выдавливаю я последние остатки иронии.

— Лидия, такое дело, ходят слухи, что вы хотите продать магазин…

— Вообще-то это не так. А кто их распространяет?

— Мне сказал мой брат, а ему — Маккьюлелла.

Пино Эспозито, известный также как Маккьюлелла из-за красного родимого пятна на лице[52], был поверенным у Винченцо, как Нана’ — у моего отца. Даже после продажи табачной лавки он продолжал выполнять для него некоторые поручения.

А источник Маккьюлеллы, конечно, сам Винченцо. Он уже не сомневается, что рано или поздно магазин пойдет на продажу. Он переоценил дар убеждения моей матери. Но прежде всего недооценил меня.

— Раз уж вы знаете все, Нана’, — тут же пользуется случаем Франческо, — в лавочку Феличе не заходила ли, случайно, некая синьора Армида? Похоже, мы нашли какие-то ее вещи — она, вероятно, оставляла их на продажу, и мы бы хотели вернуть их.

Наш собеседник широко распахивает глаза и густо краснеет.

— Нет, к сожалению, никогда не слышал… Эй, Пеппе, ну что там? Готово или нет?

Похоже, более неудобного вопроса мы задать не могли, так быстро он расплачивается и исчезает. Я никогда не видела его таким напуганным, даже во время ссор с Чиро ’о Паццем.

— Нана’ не показался тебе каким-то странным, когда мы упомянули Армиду? — спрашиваю я Франческо, когда мы возвращаемся в магазинчик.

Он доедает свой сэндвич, а я свое мороженое уже проглотила.

— Еще бы. Даже если бы я не собирался стать судьей, и то бы увидел у него на лбу слово «лжец».

— Я бы хотела все бросить и сбежать, как он из магазина Дона Пеппе, веришь? Замести следы, спрятаться на каком-нибудь необитаемом острове. Посмотрела бы я тогда на налоговых инспекторов, которые пытаются меня найти! Хм, еще чуть-чуть, и я всерьез об этом задумаюсь.

— Что-то мне подсказывает, ты не сможешь, — вдруг серьезно отвечает он.

— Ты прав, я слишком честная, или, скорее, слишком глупая. Они выследят меня и на краю земли, и я окажусь в одной из тех заброшенных тюрем без окон и буду есть из миски…

— Я не это имел в виду.

— Нет? А что тогда?

— Если ты исчезнешь, что же буду делать я?

Он все еще серьезен, а я краснею до ушей. Так всегда происходит, когда я волнуюсь. Мало мне врожденной неспособности разбогатеть, унаследованной от папы, — я не способна даже скрыть свои чувства.

— Ты единственный, кому было бы не все равно, — говорю я, опустив взгляд. Может, еще Аличе, но она бы быстро оправилась с ребенком, Грегорио и своей чудесной жизнью.

Он подходит и поднимает мой подбородок ладонью. Я немного сопротивляюсь, потому что не уверена, что сумею сейчас выдержать его взгляд. Ноги дрожат, и я боюсь, что стук сердца эхом разносится по комнате. Не могу поверить, что это происходит, что мальчик, с которым я когда-то играла в этом самом месте, тридцать лет спустя захочет меня поцеловать. Только теперь по-настоящему. Я обхватываю его за талию, скольжу ладонями под куртку наверх, по гладкой мускулистой спине.

— Вы представляете? Пять евро за стопку бумаги! Теперь даже умные китайцы подняли цены, и… — Аличе врывается в магазин, и стоит ей нас увидеть, как на лице ее появляется недоверчивая гримаса. Она распахивает глаза и выглядит почти пристыженно. — Ой, простите, я кое-что забыла, мне снова надо уйти! Какая я невнимательная, прошу прощения, правда…

И она исчезает со скоростью звука. Мы с Франческо смеемся, все громче и громче, пока я не начинаю уже всхлипывать.