— Кузина, ты что-то недоговариваешь. — Аличе разглядывает меня с подозрением. Боюсь, она заметила, что мои мысли где-то витают. Эмоциональное потрясение вчерашнего вечера оставило свой след.

Сегодня утром они с Милой приводили магазин в порядок перед выставкой.

Достаточно было всего лишь передвинуть мебель и немного прибраться. Даже перекрашивать ничего не пришлось, потому что Аличе принесла из дома обои, оставшиеся после ремонта, — с маленькими фламинго и пальмами на белом фоне.

Сначала я ужаснулась, но, когда она попросила Нана’ и Чиро ’о Пацца развернуть их, мне пришлось признать ошибку. После такой модернизации магазин определенно стал выглядеть иначе.

Через какое-то время около десяти дам придут посмотреть картины папы, так что мы также расставили и другие предметы и старинные книги «по-инстаграмному»^◊[48], как сказали Аличе с Милой. Судя по всему, маме Милы не терпелось привести своих знакомых с курса керамики в «Кафе Неаполь». Кажется, магазинчик папы ей очень дорог. Настолько, что я не могу это объяснить. И потом, она так разрекламировала его, запустив сарафанное радио, что продажи наши существенно выросли.

— Мы практически на Монмартре! — торжествующе заключила моя кузина в завершение своего «управления проектом», как она это назвала.

Я никогда не видела ее такой счастливой. Аличе говорит, что именно ребенок придает ей сил для работы над нашей идеей. Должна признать, она справляется прекрасно: я всегда смеялась над теми дизайнерскими курсами, которые она посещала, считала их развлечением для заскучавших богачей, а они в итоге оказались полезными. Без ее подготовки это место так и оставалось бы складом всякого хлама и старья.

Время от времени ее «командирский» тон прорывается, но если раньше я бы переживала, то теперь смотрю на кузину с нежностью. Видно за километр, что она верит в эту новую версию «Кафе Неаполь». Если бы не ее энтузиазм с первых же дней, я бы сдалась.

Даже не так — я бы и не начинала.

Тут есть и заслуга Милы. Она советует, расставляет предметы — «простите, но у меня взгляд фотографа, и, если что-то стоит криво, мне надо это поправить». Не говоря уже о сайте, который она создала в рекордные сроки и на котором к концу дня набегает приличная сумма покупок.

Эта новая энергия — как бальзам на сердце. Недостаточно, чтобы исцелить полностью, но помогает распутать хотя бы несколько тугих узлов внутри.

Папа все еще здесь, в своем магазинчике, но я хотела избавиться от его покорной стороны. Та вынуждала его соглашаться на все, что ему предлагали, платить больше, чем требовалось, а потом продавать по более низкой цене.

«Фели’, ты никогда не говоришь “нет”», — укорял его Нана’. И он был прав, папа никогда не отказывал. Вот почему я оказалась в такой заднице.

Сегодняшняя выставка меня очень волнует, надеюсь, я никого не разочарую. Мы организовали и небольшой аперитив, а еще Аличе заказала свежие цветы для старинных серебряных кувшинов и стеклянных флаконов.

У меня даже нет времени раздумывать над тем, что произошло прошлым вечером: гости явились минута в минуту и уже с кокетливым видом заходят в магазин, а за ними тянется шлейф из ароматов розы и ванили.

Они все одеты одинаково — на них платья-футляры и двойные нити жемчуга.

У них есть своя униформа, как у подростков, и они с удовольствием носят ее, надеясь так найти свое место в мире. Возможно, в шестнадцать и в шестьдесят у нас мысли сходятся, и дружба становится спасательным кругом.

Сказать по правде, так это работает и в сорок лет.

Антония, мать Милы, — женщина утонченная, она говорит тихо, никогда не жестикулирует. Походка у нее легкая, воздушная. Возраст определить сложно: она может хорошо выглядеть в свои семьдесят или плохо в пятьдесят пять. Сразу видно, что в их группе она лидер, и дамы спрашивают у нее совета перед покупкой. Они вьются вокруг нее, и она либо дает положительный отзыв, либо озвучивает тщательно продуманные предостережения.

В мгновение ока они уже купили не только шесть картин, но и все антикварные книги, явно проделавшие бреши в их кошельках. Теперь дамы рассматривают фотографии сороковых годов, на которых изображены неаполитанские семьи, отдыхающие в Корольо, Беллависте, на озере Патрия или на пляже Торрегавета, и перебивают друг друга громкими: «Я дам больше!»

В этот момент появляется моя мать.

Мы все застываем в удивлении.

— Они не продаются, — раздраженно заявляет она.

— А вы, простите, кто? — уточняет самая бойкая дама, у которой в руках около десятка снимков.

— Вас это не должно интересовать. Фотографии принадлежат мне, я пришла забрать их, — отвечает моя мать, чуть ли не вырывая снимки у нее из рук.

— Мама, ты ошибаешься, — возражаю я.

— Джизелла, мама Лидии права, — вмешивается Антония. — Ты должна быть довольна, ты и так взяла две картины и этажерку. Фотографии, судя по всему, не продаются, положи их, пожалуйста.

В ней чувствуется такое самообладание и благородство, что замолкают все, включая мою мать. Та после своего неудачного появления уходит, не попрощавшись.

— Что скажете, откроем шампанское?

Аличе приходит мне на помощь и приглашает всех на фуршет, который мы устроили из блюд самой известной ростиччерии на виа Рома.

— О, это же фритаттини из пасты![49] — восхищаются дамы, забыв о жалком представлении, устроенном мамой. Они в восторге, будто увидели что-то необыкновенное. Устрицам и икре они бы вряд ли так радовались — возможно, как раз потому, что привыкли видеть их у себя на столе.

Мини-пиццы, рисовые аранчини[50], рулетики из баклажанов, кальцончини[51] из пиццы во фритюре — все сметается во мгновение ока.

— Хочу предложить тост за Антонию, познакомившую нас с таким бесподобным местом! Аплодисменты! — провозглашает самая старшая из группы, вероятно немного увлекшаяся «Фалангиной».

— А я должна благодарить этих замечательных девушек. Они взяли на себя работу в магазине, который принадлежал необыкновенному человеку, и мне очень жаль, что вы не познакомились с ним прежде. Он обладал огромным талантом и, к сожалению, покинул нас слишком рано. Общение с ним было подарком, он излучал яркий свет. Так что я бы хотела поднять этот последний тост за него. За Феличе — человека светлого и по имени, и по его делам.

Похоже, Антония была хорошо знакома с моим отцом, хотя прежде ничем того не выдавала.

В голове возникают воспоминания о ее появлении в больнице, потом на похоронах. Возможно, это не совпадение. Только я не понимаю, отчего она ничего не рассказала Миле, почему притворилась, что не знает о смерти папы. А потом она так старалась помочь мне вновь открыть магазинчик…

Может, между ними с папой что-то было? Я уже ничему не удивляюсь.

Дамы чокаются бокалами, и веселая болтовня возобновляется.

Я подхожу к Антонии.

— Спасибо за добрые слова о папе, — шепчу я, чтобы меня услышала она одна.

— Он был действительно особенным человеком, и я многим ему обязана. Три года назад я случайно заглянула сюда, и меня сразу поразила его доброта. Я помню этот день как вчера: он заканчивал картину, кофе только что сварился. Он предложил мне чашечку, и мы проговорили больше часа. И не знаю как, но я рассказала ему, что когда-то сама рисовала, а потом бросила из-за ряда обстоятельств. Знаешь, ведь это он подтолкнул меня снова начать. И его творчество спасло меня от депрессии, потому что, хотя я никогда не оставалась одна, я чувствовала себя очень одинокой. И знаешь, что говорил мне твой отец?

Я молча качаю головой.

— Он говорил: когда ты находишь то, на что готов с радостью тратить время, ты никогда не будешь одинок.

Пока она рассказывает, я почти слышу голос папы.

— И с тех пор «Кафе Неаполь» стало для меня глотком свежего воздуха. Для меня двери всегда были открыты. Феличе не только научил меня многому в живописи, он сделал гораздо больше. Он раскрасил мою жизнь в невероятные цвета, когда я видела лишь серый. Он помогал мне найти правильную перспективу в рисовании, да, но его слова были для меня самыми радостными мазками кисти — они разорвали пелену моей боли и скуки. Одно время я приходила сюда каждый день, даже каждый вечер, — растроганно повествует она.

— Я не знала о вашей дружбе, — отвечаю я, пытаясь узнать больше.

— О ней никто не знал, даже моя дочь. Но, поверь, наша дружба была чистой и искренней, и потому-то я хотела сохранить ее в тайне. Это только между нами, Лидия. Думаю, ты меня понимаешь. — Глаза ее блестят от слез, но она улыбается.

— Прошу, когда организуете еще какое-то мероприятие, пригласите нас! Мы с таким удовольствием придем, дорогая! — перебивает нас одна из ее подруг.

— Только вам придется запастись чем-то новым, а то мы уже все скупили! — пищит другая.

— Вот они, по сути, новые инфлюенсеры неаполитанской элиты, — замечает Аличе, когда все уже ушли.

— Сколько же людей знает твоя мама, Мила? — с любопытством спрашиваю я.

Мила удовлетворенно улыбается: она внесла свой вклад в дело, или в «Проект», как она его называет.

И кстати, о матерях — с моей у меня как раз остался открытым один вопрос.