— Мила, привет, дорогая! Прости за поздний звонок, надеюсь, ланч с мамой прошел хорошо. Слушай, мы с Лидией только закончили разбирать гардероб, и нам нужна небольшая услуга. — Аличе слова не подбирает и неудержима, как локомотив. — Ты могла бы завтра заглянуть к нам и сфотографировать винтажные наряды? Это довольно — даже нет, очень срочно… Да, и еще один маленький момент. Я видела, что у тебя есть сайт, где ты продаешь свои снимки, и нам бы тоже пригодился онлайн-магазин. Скажем так, это откладывать нельзя, как и съемку, — нам надо запустить все к воскресенью. Что-что? Сегодня вторник? Да, да, я знаю… так что, встретимся завтра в девять? Ты сможешь нам объяснить все и про онлайн-продажи. С нас кофе с круассаном. Пока, дорогая, спасибо большое!

— Ты ей даже вздохнуть не дала, — пораженно замечаю я.

— Конечно, а то она бы послала меня куда подальше. А так просто сказала «окей».

— Но, может, она спала… уже десять вечера. Ну и денек, Чиче. Я и Пьетро продинамила — он был очень недоволен, что я не пошла с ним ужинать. Завтра он улетает в шесть утра, а мы даже не попрощались.

— Ну, он мог бы прийти и помочь нам. Вряд ли ты ему запрещала. Прости, а чем он весь день занимался? Ушел со своими агентами по недвижимости еще до обеда. Сомневаюсь, что все это время он изучал правила купли-продажи коммерческой собственности и аренды.

— Слушай, ну у него же работа, сегодня было не знаю даже сколько звонков.

Аличе озадаченно смотрит на меня. Знаю, она считает меня бедной дурочкой, которая его выгораживает. И я ей даже не сказала всей правды. Когда я написала, что не приду, так как мы заканчиваем разбирать вещи, Пьетро выразился весьма конкретно: «Если ты не можешь освободиться даже в последний вечер перед моим отъездом, думаю, на данном этапе расстояние пойдет нам на пользу».

«На данном этапе».

Что он этим хотел сказать? На данном этапе постигшего меня отчаяния?

Когда я попросила его объясниться и заехать в магазин, чтобы поговорить лично, он отказался: «Так ты сможешь не отвлекаться от своих дел».

Но контрольный выстрел прозвучал с последней фразой: «Лидия, не беспокойся».

«Лидия, не беспокойся», — говорил мне папа после собеседования на должность в отделе кадров в международной компании. Через неделю я узнала, что они взяли другого кандидата.

«Лидия, не беспокойся», — сказала коллега Рита, устроившая мне свидание вслепую с другом своего парня. Другом, который не явился в ресторан. Мне пришлось ужинать в одиночестве напротив пустого стула. До сих пор помню полный сочувствия взгляд официанта, когда он понял, что никто не придет, и убрал со стола второй комплект приборов.

«Лидия, не беспокойся», — сказал мне дядя Джанни после сердечного приступа папы, подарив надежду, что он выздоравливает. Худшее «не беспокойся» в моей жизни.

Аличе садится рядом и обнимает меня за плечи, будто утешая после того, что я ей не сказала, но о чем она догадалась сама.

— Что скажешь, кузина, закажем пиццу? — предлагает она, проверив телефон. — Грегорио куда-то пропал, его рейс ждали по расписанию, он должен был приземлиться уже час назад, но телефон у него выключен. Мы увидимся дома позже.

— Скажу, что это прекрасная идея. Ты оставайся здесь, отдыхай, а я за ней схожу — получится быстрее, чем с доставкой. Тебе как обычно, кальцоне?

Выйти размять ноги мне точно не помешает.

— Да, но, увы, без прошутто, — говорит она, оглаживая живот.

Кто знает, сколько раз она была готова отказаться от мясных деликатесов и сырой рыбы, лишь бы забеременеть. Мы никогда не обсуждали это открыто, но кое о чем тетя Пуччи все же проговорилась, а мама все пересказала мне с кучей подробностей.

В тридцать лет кажется, что впереди еще все время мира, и не слышно никаких тревожных сигналов, которые советуют поторопиться, предупреждая, что запас яйцеклеток не безграничен. И на пороге сорока на отрицательные тесты попадает не только моча, но и слезы.

В пиццерии целая толпа. Впереди, у кассы, я вижу Чиро ’о Пацца, он машет мне рукой, приглашая встать рядом.

— Лидия, что тебе взять? Сейчас моя очередь, я и твой заказ передам.

Люди в очереди сверлят его неприязненными взглядами, но его глаза — безумные, именно так, — отбивают всякое желание спорить, так что меньше чем через двадцать минут я получаю свои дымящиеся пиццы. Я также оплачиваю его «Маргариту» с двойной моцареллой в благодарность за любезность, а он, счастливый как никогда, начинает петь на всю улицу: «Лидью’, ты самая прекрасная на свете!»

Когда я сворачиваю на виа Каравита, перед магазинчиком останавливается такси. Из него появляется Грегорио с огромным букетом цветов. Аличе выходит ему навстречу, крепко обнимает, целует и ведет внутрь.

А я чувствую себя так же, как когда врач-француз из «Средиземноморского клуба» приехал к ней в Неаполь из Парижа с кольцом в кармане. Прошло двадцать лет, но ничего не изменилось.

— Как ты узнала, что я хочу пиццу? — Сзади неожиданно появляется Франческо.

— Видишь? У меня получается предсказывать только что-то хорошее. В случае неприятностей инстинкты отключаются.

— Я приходил проведать папу, но он уже поужинал. Синьора Де Лука приготовила ему овощной суп… или какой-то бульон, я так и не понял. А мне в такую жару его совсем не хотелось. Лучше пицца с пивом.

Удивительно, как наша соседка старается отравить всех своими блюдами. Представляю, как она рано утром крутится у плиты, стряпая для тех, кого считает доброй душой, в надежде заслужить себе место на небесах.

У меня звонит сотовый, и Франческо помогает придержать пиццы, пока я разговариваю. Это Аличе, она сообщает, что Грегорио сделал ей сюрприз и они вместе поедут домой. Убрав телефон, я вижу, как они выходят, держась за руки. Мы издалека прощаемся, и Чиче кричит: «Увидимся завтра в девять на фотосессии!»

— Похоже, ты выиграл пиццу! Ничего, что она немного остыла, а не прямо из печи? — спрашиваю я Франческо, стараясь, чтобы отчаяние не так сильно слышалось в голосе.

— Шутишь? Я пиццу только холодной и ем, а ты как думала?

Франческо заходит со мной в магазин, я веду его в дальнюю комнату, где у папы, кроме газовой плиты, на которой он варил кофе, был еще и маленький холодильник.

— Тяжелый выдался день, да? У меня в суде тоже. Но когда вечером тебя ждет пицца, чего еще желать? Хотя я все же схожу за парой бутылок пива.

— А вот и нет. Сейчас я тебя удивлю… — Пока он ставит картонные коробки на низкий столик, открываю стеклянный шкафчик, а следом и холодильник.

— Та-дам! — В одной руке я держу два бокала, а в другой — шампанское, которое Мила принесла утром. После целого дня в прохладе оно идеальной температуры.

— Какая роскошь! За что будем пить?

— За то, что этот ужасный день закончился? — отвечаю я, откупоривая бутылку.

— А может, за то, чтобы завтрашний был лучше? — предлагает он.

— Конечно… хотя бы потому, что хуже уже некуда, верно? Так или иначе, мне близка мысль, что, если случается что-то плохое, пьют, чтобы забыть, а если хорошее — чтобы отпраздновать…

— Это Евангелие от Лидии? — интересуется он, пока я наполняю его бокал.

— На самом деле это Евангелие от Буковски, но, скажем так, я полностью его поддерживаю, особенно с тех пор, как живу во Фриули-Венеции-Джулии. Там, чтобы выпить, любой повод сгодится.

Все стулья заняты идеально ровными стопками белья изо льна, обычного и фламандского, которые сложила Аличе. И так как она запретила мне к ним прикасаться, мы сидим на полу, прислонившись к стене, и жадно едим пиццу прямо из коробки.

— Помнишь, как мы играли здесь в детстве? — спрашиваю я.

— Как такое забудешь! Я обожал модели машинок на полках у твоего папы. Каждый раз, когда он разрешал мне их потрогать, я боялся что-нибудь сломать. «Осторожно, Франче’, они старинные», — всегда предупреждал он.

У меня начинает болеть спина, я встаю поискать что-нибудь мягкое, что сойдет за подушку, и подхожу к одному из шкафов, который мы с Аличе разобрали. Рассказываю Франческо подробности нашей задумки, вытаскиваю показать шубы и самые странные вечерние платья и даже надеваю широкополую шляпу и юбку из тюля и кружусь перед ним.

Франческо внезапно встает и подходит ко мне.

— Я хочу выпить за тебя, — перебивает меня он. И чокается своим бокалом с моим — я так и продолжала им размахивать, рассказывая о нашем плане по спасению «Кафе Неаполь».

Взгляд у него очень глубокий. Кто знает, что у него на душе, сколько раз жизнь оставляла на ней свою отметину, ожесточала или смягчала, заставляла страдать, влюбляться, плакать, улыбаться. У меня кружится голова, и не только от шампанского. Делаю еще глоток и спотыкаюсь о палантин, который нечаянно уронила. Франческо хватает меня за руку и я, к счастью, не падаю.

Все происходит за несколько секунд, но я их вижу как в замедленной съемке.

— Вот это у тебя рефлексы. Спасибо, Франческо. Я бы себе точно что-нибудь расшибла, — нервно смеюсь я.

Он ничего не отвечает, но и руку мою не отпускает, даже не ослабляет хватку. Чувствую, как бешено стучит сердце, а щеки вспыхивают. А вдруг это первый прилив при менопаузе? Надеюсь, что нет, но не могу больше выдерживать его взгляд.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он, а когда я киваю, медленно разжимает руку. Мне бы хотелось, чтобы он не отпускал ее еще несколько минут — я не привыкла, чтобы меня поддерживали, когда я спотыкаюсь, и это приятно.

— Я помню и то, как мы играли в свадьбу… — вырывается у меня. Роюсь в шкафу, достаю свадебное платье, которое завтра мы выставим на продажу, и, приложив к себе, показываю ему.

— Конечно, и представляли, что у нас десять детей, если память мне не изменяет. — Он определенно не забыл.

— А потом мы выходили на следующий уровень. После «свадьбы» была игра в «семью». Бедный, я тебя заставляла делать все эти глупости, а тебе хотелось только повозиться с машинками папы.

— Лидия… — Франческо продолжает смотреть на меня и подходит ближе.

Я продолжаю смущенно тараторить — или буду говорить, или убегу:

— И все-таки я сама навлекла на себя неудачу, потому что так и не вышла замуж! Я знала, не следовало нам в это играть. И все же играла — сколько раз? Сто? Даже если проживу еще пятьдесят жизней, и в них тоже замуж не выйду.

Улыбка Франческо превращается в смех.

Он думает, я шучу, но я в самом деле начинаю верить в злой рок.

— Думаю, ты совершенно права.

— Спасибо, но лучше бы я ошибалась.

— А знаешь, почему ты права? Потому что я играл роль твоего мужа и в итоге тоже не женился!

— Вот именно. И почему мы ни разу не играли в семью с Аличе? Помнишь, она всегда отказывалась…

— И вышла замуж уже трижды!

Франческо наливает мне последние капли шампанского. Мы все выпили.

— Последний тост? Настоящий, как полагается? — спрашиваю я, уже немного захмелев. — Я тоже хочу выпить за тебя, за твой успех, Франческо, за новую цель и за жизнь, которая тебя ждет.

— Спасибо… теперь до нее уже недалеко. Мне могут сообщить о назначении в любой момент. Но пока я здесь, так что до моего отъезда успеем превратить «Кафе Неаполь» в конфетку.

Он тоже говорит во множественном числе — включает себя в нашу работу без какой-либо просьбы, готов участвовать в безумном проекте, возможно, обреченном на провал, — только время покажет.

— Который час? Похоже, уже совсем поздно, — говорю я.

— Почти полночь. Я помогу тебе прибраться, чтобы завтра вы провели фотосессию в чистоте.

— Хорошо, я тогда выброшу коробки и бутылку, а ты посмотри тут. Если что-то будет валяться на полу, кинь в шкаф.

— Полагаю, лучше наоборот, нет? Ты же не думаешь, что я отправлю тебя в такой час выбрасывать мусор. Дай его сюда.

А я и забыла ощущение от этих маленьких приятных мелочей, заботы, фраз вроде «Я сам все сделаю».

Открываю ящик шкафа, чтобы запихнуть туда тюлевую юбку, и на самом дне, под какими-то кружевами, вижу черную папку с фиолетовой резинкой, которую не заметила днем. Может, это список вещей с ценами? Его мы так и не нашли.

Открываю папку и вижу внутри тетрадь в твердом переплете. Быстро пролистываю: в ней почерк моего отца. Оставляю папку в ящике, а тетрадь убираю в сумку. Франческо уже вернулся и ждет, пока я закрою магазинчик и мы сможем уйти.

— Чудесный получился вечер. Мне была необходима эта легкость… и особенно немного ностальгии, — говорю я.

— Обращайся, я готов. Завтра у меня слушание в суде, но к вечеру освобожусь. Приду помочь.

— Ты что, с ума сошел? Спасибо, не беспокойся.

— Лидия.

— Да?

— Если снова начнешь меня благодарить, мы поссоримся.

Он провожает меня до дома и, похоже, никуда не спешит, пока я ищу ключи.

— Спокойной ночи. В следующий раз шампанское принесу я. Уверен, у нас будет повод выпить за что-то хорошее.

— Или же, ну, знаешь… выпьем, чтобы забыть о чем-то плохом, да?

Он улыбается мне и кивает.

На самом деле в Евангелии от Буковски был и третий вариант: «Если не произошло ничего, выпьем за то, чтобы оно случилось».

Но им мне делиться не хочется. Весь этот вечер сердце колотилось и никак не успокаивалось. Я ощущаю то же волнение, что и в день свадьбы Аличе, когда он вез меня к вилле.

И это ощущение мне тоже хочется оставить только для себя.