— Я весь вечер пыталась до тебя дозвониться, куда ты пропала?

Как и всегда, «привет» Аличе пропускает. Я отвечаю на ее звонок сразу же, как выхожу из кабинета Свевы. От Пьетро пришло только короткое: «Позвонишь, когда освободишься?» Ему я ничего не пишу — не хочу сейчас рассказывать, что, сама того не зная, лишила себя возможности принять наследство с правом не выплачивать долги. Одна эта мысль вызывает ощущение, будто в желудок горящих углей насыпали.

— Чиче, мы были у нотариуса.

— Слушай, я еду к тебе, поужинаем вместе, хорошо? Мне надо рассказать тебе кое-что невероятное. Я никому не говорила, Грегорио нет, и…

От ее энтузиазма мне становится физически нехорошо, но я пытаюсь сдержаться, так как Франческо еще рядом.

— Я еще не дома, давай завтра? День выдался отвратительный.

— Прямо так? И что случилось?

Я не могу ей ничего сказать, тишина длится несколько секунд, но мне кажется вечностью.

— Лидия, ты здесь? Понимаешь теперь, почему мне надо приехать? Я тебе нужна.

— Чиче, честное слово, у меня нет сил ни разговаривать, ни слушать.

— Ну, я все равно уже у твоего дома. Хотя бы оставлю тебе суши на ужин и тогда поеду. А завтра отправимся в Марекьяро. Нет таких проблем, которые не исправило бы море. Помнишь? Дядя Феличе всегда так говорил, когда мы ссорились или в школе были какие-то проблемы. Он сажал нас в машину и вез в наше место…

Кто бы смог забыть прогулки в деревушке Марекьяро с папой. Как мы садились в машину — с нами частенько ездил и его друг Винченцо — и по дороге пели во все горло песни Лучио Баттисти, а потом он вез нас «посмотреть на рыбок». Папа знал нескольких рыбаков, мы заглядывали их проведать и каждый раз приходили в восторг при виде больших ведер, в которых бились только что пойманные сибас и дорада.

— Можно их потрогать? — спрашивала Чиче. Из нас двоих она всегда была храбрее. Где-то наверняка осталась фотография, запечатлевшая, как она, улыбаясь, держит огромного, только что выловленного осьминога.

Иногда даже получалось так, что рыбаки катали нас на лодках, и, если закрыть глаза, я все еще ощущаю тот запах спутанных сетей, разогретого на солнце и просоленного дерева.

Папа был прав: когда мы приезжали, садились на камни или ходили собирать ракушки, все казалось таким простым. Они с Винченцо болтали, курили, никогда не выпуская нас из виду, а мы с Аличе были так счастливы, словно приехали в парк аттракционов.

Чиче всегда недовольно морщилась, когда Винченцо ехал с нами — она терпеть не могла, что я называю его дядей, потому что единственным моим дядей полагалось быть ее отцу. Но ради поездки в Марекьяро она терпела даже неудобного друга семьи.

Когда мы возвращались, в доме пахло всякими деликатесами, а мама и тетя Мария, жена Винченцо, крутились на кухне у духовки. А если они готовили сарту ди ризо[38], это был настоящий праздник, потому что в одиночку мама его делать отказывалась. «Только если придет Мария и поможет, Лидия, блюдо слишком сложное», — отвечала она, когда я просила его приготовить. В качестве начинки они клали фрикадельки и проволу, как мне нравилось, и никогда — сваренные вкрутую яйца, потому что папа терпеть не мог их запах.

Когда подруги собирались вместе, они болтали, пили кофе, а еще шили. В нашем доме о том, что в гости заходила тетя Мария, можно было узнать также по высоким стопкам идеально сложенных полотенец, тряпочек и других вещей на столе в гостиной. И у нее, и у мамы всегда находилась одежда, простыни, полотенца, которые надо было подшить, починить или пустить на тряпки для уборки. Если так подумать, у каждого свой способ приводить в порядок — вещи или себя.

Как бы мне хотелось, чтобы мой отец, оптимист и псевдофилософ, также немного бы разбирался и в денежных вопросах.

— Аличе, если я завтра поеду на море, то только чтобы повесить камень на шею и утопиться. И к тому же мне еще в банк заехать надо.

Франческо слушает, глядя на меня, и молчит. Кто знает, какие мысли сейчас в его голове. Мне будет очень жаль, если из-за всего этого у него изменится мнение о моем отце. Если он из наставника станет для него неудачником.

— Так, что еще за новости? Лидия, ну ты что, я никогда не слышала от тебя такого! — Моя кузина уже забеспокоилась. Но что она может знать о том, что я чувствую? Она в такой ситуации никогда не оказывалась и не окажется.

Я уже думаю как моя мать, разбрызгиваю злобу из-за собственного гнева и отчаяния. И думаю еще о своем домике в историческом центре Триеста — я купила его благодаря льготному кредиту, который мне оформили как преподавателю и который мне предстоит выплачивать еще двадцать лет. Если, конечно, банк не заберет у меня домик в счет долгов отца.

— Слушай, я с места не сдвинусь. Дождусь тебя, даже если ты придешь к полуночи, — настаивает Аличе, и я знаю, что никак не смогу ее переубедить.

Прощаюсь и смотрю на Франческо. Я, должно быть, выгляжу ужасно, с жутким лицом и покрасневшими глазами, которые, когда мне плохо, сужаются до размеров булавочной головки.

— Лидия, завтра я пойду в банк с тобой.

— Нет, Франческо, пожалуйста, не надо. Я и так тебя сильно напрягла и, боюсь, завтра ничего хорошего не предвидится.

— Слушай, это же был не вопрос.

— Не нужно, правда. Свева мне все объяснила, я принесу туда нотариальный акт, попрошу, чтобы мне выдали справку о состоянии счета, и наконец пойму, насколько сильно вляпалась.

— Не справку, Лидия, а выписку со счета. Ты уже заговариваешься, пожалуйста, позволь мне составить тебе компанию.

— А если завтра все пойдет наперекосяк?

— Тогда я не дам тебе найти булыжник и броситься в море… и спрячу все веревки в городе.

Поддавшись импульсу, я обнимаю его и прямо там, посреди улицы, прижавшись к его груди, начинаю плакать.

Он гладит меня по волосам, как его мама после похорон. Похоже, некоторые жесты передаются по наследству, как цвет глаз или голос…

Потом, когда я наконец успокаиваюсь, мы медленно идем в сторону дома. Франческо наверняка понял, что мне совсем не хочется возвращаться домой, где ждут Аличе, которая непременно станет все выяснять, и моя мать со жгучей ненавистью к папе.

На виа Каравита, как я и думала, у тротуара припаркована машина кузины. Она сидит внутри и говорит по телефону, но при виде меня выходит и кидается мне навстречу, бросив дверь открытой.

— Я только что говорила с мамой. Ей звонила тетя Паола, она как взбесилась.

— А новости быстро распространяются. Плохие так вообще со скоростью света, — замечаю я. — А твой папа знал?

— О чем?

— О долгах моего отца, о чем же еще?

— Лидия, какие еще долги? Твоя мама злится на Пьетро, назвала его бесхребетным ничтожеством.

— Так и сказала? Прямо этими словами?

— Клянусь!

Будь все менее трагично, я бы рассмеялась.

Аличе смотрит на Франческо, и они обмениваются обеспокоенными взглядами, как люди, которые хотели бы найти решение проблемы, но не знают как.

Не знаю, почему мама не рассказала ничего тете Пуччи: не успела или — что вероятнее — не захотела, потому что ей стыдно. Но скрывать такие вещи глупо, учитывая, что мы никогда не станем той образцовой семьей из рекламы «Мулино Бьянко»[39].

— Чиче, если вкратце: папа оставил нам море долгов, потому что заложил магазин, и завтра мне надо пойти в банк и узнать, как обстоят дела на самом деле. Ничего хорошего, если честно, не предвижу.

Я ожидала реакции в духе греческих трагедий, расспросов, утешительных объятий и похлопываний по плечу. Но вместо этого она смотрит мне прямо в глаза, почти невозмутимо.

— Завтра я иду с тобой.

Что-то мне подсказывает, что завтра мы идем втроем. Может, правду говорят, что никто не спасается в одиночку.