Лифт занят: Анжело моет лестничные площадки, удерживая его на своем этаже. Слышно, как жалуются жители дома, недовольные, что им приходится подниматься пешком. Как можно так раздражаться из-за пожилого человека, который при этом еще должен зарабатывать мытьем лестниц?

Я сбегаю по ступенькам, чтобы синьора Де Лука не успела меня увидеть и задержать какой-нибудь болтовней.

Из-за жары все уже высохло. После ссоры с мамой и лишнего выпитого кофе запах моющего средства с лавандой успокаивает.

Дохожу до Анжело, который, кажется, еще больше похудел и сгорбился и сейчас вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Анжело, как вы?

— Лидия, красавица наша. Я в порядке. Но какая жара!

— Давайте принесу вам ледяной кофе. Он поднимет настроение?

Он улыбается мне, и глаза его поблескивают от подступивших слез. Боюсь, он не привык к знакам внимания от жильцов.

— Не нужно, не беспокойся.

— О чем вы, я только рада. И потом, вы так много всего делаете для мамы и па… — Я замолкаю, я еще не готова говорить о папе в прошедшем времени. В горле встает ком, и Анжело это замечает. Бросает тряпку в ведро с мыльной водой и подходит ко мне:

— Знаешь, что мы сделаем? Пойдем и вместе выпьем кофе в кофейне! Я могу и попозже тут продолжить. А что они мне сделают, уволят?

— Какое там! Без Анжело мы все пропадем. Кто же вас отпустит!

— И правда, а? Идем!

Мы отправляемся на пьяцца Карита и заходим в кофейню, в которой я никогда не была. Я заказываю себе ячменный напиток и холодный кофе для Анжело. Бариста, не одобривший мой выбор, ставит перед нами два ледяных стакана с пышной кофейной пенкой, и выглядит это очень аппетитно. Сверху к тому же он щедро посыпает пенку какао.

— В ней мало кофеина, не беспокойтесь, не вашу же бурду пить!

Я говорю себе, что он прав, — и потом, эта пенка такая вкусная, что просто не может навредить. А мне еще надо продержаться до семи, до встречи с нотариусом.

После я провожаю Анжело обратно, до караульной у нашего дома.

— Франческо оставил тебе пакетик, просил передать, — говорит он у двери.

— Ой, и правда, он предупреждал, что купил мазь для шишки. А я и забыла. Он всегда такой заботливый. И вы, и Ирен.

— Ну а как же, Лидия. Я тебя знал еще до твоего рождения. Франческо заглядывал пару раз с твоего приезда, но тебя все не было, и, должен признаться…

Он не успевает закончить фразу, его перебивает молодая взволнованная девушка:

— Прошу прощения, вы здесь живете?

Ей не больше тридцати пяти, на усыпанном веснушками лице ни грамма макияжа, рыжие волосы заплетены в длинную косу. На ней черное платье до щиколоток, похожее на монашеское одеяние, и летние сандалии на веревочках. В своей простоте она выглядит очень элегантно.

— Да, чем можем быть полезны? — Сразу видно, что Анжело привык помогать людям.

— Не знаете, во сколько открывается «Кафе Неаполь»? Я ищу синьора Феличе, заходила и вчера, но было закрыто.

— К сожалению, синьор Феличе скончался несколько дней назад. Я его дочь, можете спросить меня, если вам что-то нужно. — Я даже не знаю, откуда у меня силы произнести вслух, что папы больше нет. — У него был сердечный приступ, — коротко добавляю я. От этих жестоких слов становится больно, но они сразу передают суть.

Девушка расстроена, ей почти неловко. Опустив голову, она шепчет:

— Мои соболезнования.

Пытаюсь сменить тему, чтобы не расплакаться прямо на улице, тем более перед незнакомкой.

— Вы что-то хотели?

— Вообще-то да. Мне надо забрать картину по поручению мамы. Она заказала ее моему папе на день рождения. Сегодня мы устраиваем вечеринку-сюрприз и не можем оставить его без подарка, поэтому дело срочное. Не могли бы вы мне помочь?

Ей повезло: она еще может отмечать дни рождения своего папы.

— Мне про это ничего не известно, но у меня есть ключи от лавки. Если хотите, зайдем и посмотрим.

— Спасибо! Вообще-то, я здесь впервые, это мама обо всем договаривалась.

— Лидия, если все в порядке, я пойду, успею закончить до обеда. — Анжело, убедившись, что мне ничего не угрожает, прощается.

— Можете позвонить маме и спросить, что это за картина? Возможно, она пришлет фото? — предлагаю я девушке, которая все еще выглядит встревоженной.

— Я уже пробовала, но она не отвечает. Наверное, занята подготовкой к празднику, там будет много людей, и она уже неделю трудится днем и ночью.

— Так, ладно, попробуем, — говорю я, подходя к двери и вставляя ключ в замок. Сердце бешено колотится: я вот-вот войду в папино королевство без него. Он не ждет меня внутри, чтобы показать свою последнюю картину. Глаза наполняются слезами, но запах кофе, который окутывает меня, как только я переступаю порог магазинчика, придает бодрости.

«Кафе Неаполь» — место, пронизанное болью. Потому что здесь папа еще жив.

А я делаю что-то полезное для того, кто связан с его работой и его страстью, — и уже от этого чувствую себя сильнее.

— Где пройдет праздник? — спрашиваю я, стараясь вести себя дружелюбно.

— В доме родителей, на виа Позиллипо.

Она отвечает без особого энтузиазма, будто признание, что она родом из одного из самых престижных районов Неаполя, ей неприятно.

— Кстати, я Мила, — представляется она, протягивая мне руку.

— А я Лидия, приятно познакомиться. Надеюсь, картины все еще здесь. — Я приглашаю ее пройти за мной в кладовую-студию.

— Здесь так классно! — восклицает она, оглядывается. — И так вкусно пахнет. Твой папа, наверное, очень любил тут рисовать. Потрясающее место для творчества!

Вот и ответ на все мамины мысли по этому поводу.

— Я обязательно должна прийти и сделать здесь несколько фотографий для своей выставки…

— Ты работаешь фотографом?

— Я фотограф, — подтверждает она, как бы подчеркивая разницу между «работать» и «быть», — и готовлю персональную выставку. Я снимаю интерьеры, а это место поистине волшебное.

— Я давно здесь не была, — говорю я, пытаясь вспомнить, когда заходила в последний раз.

— Я тоже держусь подальше от кабинета папы. Но если бы он работал в таком месте, можешь не сомневаться, я бы там поселилась! Ты только посмотри… это же винтажная ваза «Венини»!

— Э-э-э… что?

— Ты не знаешь «Венини»? — Она растерянно смотрит на меня.

— К сожалению, нет. Это тянет на смертный грех?

— Ну, почти, — подмигивает мне она.

В лавочке папы мы кажемся почти подругами. Две незнакомки, которые больше никогда не увидятся.

— Прости, я тебя задерживаю, но, будь моя воля, я бы никогда не ушла, — повторяет она, гладя вазу — так она ей понравилась. Овальная, черно-белая, с неровными, как морские волны, краями.

— Да нет, ничего страшного, просто мне скоро придется вернуться домой на обед.

Наконец мама Милы присылает сообщение, которое та зачитывает вслух:

— «Фото у меня нет. Я дала синьору Феличе карт-бланш. Это должен быть морской пейзаж, картина достаточно крупная, с позолоченной рамой. Больше ничего не знаю. Прости, я у парикмахера, у меня волосы в краске, если поднесу телефон к уху, он испачкается». Мама в своем репертуаре! Деталей мало, и те непонятные. Что ж, поищем этот морской пейзаж!

— Но это как искать иголку в стоге сена… тут не меньше тридцати картин, и на многих из них море, — немного раздраженно замечаю я. Но на самом деле я ее понимаю. С ее мамой, как и с моей, не соскучишься.

Я кутаюсь в цвета этих картин, и мне кажется, что я чувствую ласковое прикосновение папы. Мой взгляд наконец останавливается на картине на мольберте. Оттенок неба на ней невероятный, между индиго и синим. И это морской пейзаж. В горле стоит огромный ком, я уверена: это та самая картина, которую он хотел показать мне, прежде чем продавать. Такой уж был папа: даже отказывался брать деньги, если какая-то из его картин ему не нравилась.

Но тут он зря сомневался в себе: передо мной одна из самых прекрасных работ, которые он когда-либо создал. И она уже готова радовать других людей. Осознание того, что мой отец продолжит жить в своих картинах, в домах людей, приносит облегчение.

Мила заканчивает писать сообщение и подходит ко мне.

— Уверена, мы ее нашли! — с энтузиазмом восклицает она. — Она великолепна. Жду не дождусь, когда папа повесит ее в кабинете. Это настоящее волшебство, картина будто разговаривает.

— Я рада. Очень рада, — отвечаю я, не отводя взгляда от холста. Я готова расплакаться, но здесь, в папином королевстве, где он чувствовал такую безмятежность, это было бы неправильно.

— Я написала маме, что пейзаж в самом деле потрясающий. Теперь я понимаю, почему вместо круиза она захотела подарить ему нечто подобное. Я могу оплатить картой?

Слова Милы застают меня врасплох, я даже не представляю, как открыть кассу.

— Ох, я и не знаю… Может, магазин больше не работать не будет. Мы решим это через пару дней, но пока я понятия не имею, что делать.

— Но картина мне нужна сейчас…

— Да, конечно, забирай ее. Я даже ее сейчас упакую. А как быть с оплатой, тогда дам знать позже.

— Погоди, мама что-то печатает. Вот, пишет, что надо заплатить сразу, они договорились так. А твой отец был столь любезен, что всегда делал ей скидку. Так что она должна четыре тысячи евро.

Я потрясена, сумма кажется мне огромной.

— Я рассказала ей про твоего отца, и она искренне расстроена. И передает свои соболезнования.

— Спасибо, правда. Но я действительно не знаю, как…

— Слушай, давай сделаем так: если продиктуешь свой IBAN[37], я сразу же сделаю перевод, и готово.

— Может, идея и хорошая. Погоди… Вот он. — Я протягиваю ей кусочек бумаги, вырезанный из банковской выписки. Пьетро посоветовал всегда держать его в кошельке. Не думала, что он когда-нибудь мне понадобится, и вот…

Сейчас эти деньги нам очень пригодятся. Предстоит оплатить услуги нотариуса, а на горизонте еще и другие траты. Хотя бы какое-то время мы сможем не беспокоиться.

Мила за несколько секунд открывает приложение, и вот уже мне приходит уведомление, что был выполнен банковский перевод на мой счет. Комментарий: «За картину из “Кафе Неаполь” Феличе Гамбарделла. Отправитель: Эмилия Боттони Чьотола».

— Большое спасибо, — говорю я почти недоверчиво. Эта сумма — моя зарплата за два с половиной месяца.

— Тебе спасибо!

Бросаю взгляд на ее телефон — она закрыла банковское приложение и теперь вызывает такси.

«“Милано 96” прибудет через две минуты».

Я быстро упаковываю картину в бумагу, и вот уже Мила садится в машину, оставив лишь шлейф аромата туберозы. Но пока такси не уехало, она опускает стекло.

— Если решишь что-нибудь насчет той вазы «Венини», позвони мне!