— Так нам надо к нотариусу? — спрашиваю я у Пьетро, потягивая вторую чашку кофе, которая, как я надеюсь, вернет мне немного ясности ума. Кто знает, когда я посплю семь часов подряд?

— Безусловно, это самый быстрый вариант. Вы с матерью официально вступите в права наследования, получите доступ к имуществу твоего отца и сможете решить, что делать с магазином. Как я и говорил, на мой взгляд, лучше сдать его в аренду, я уже связался с парой агентств по недвижимости, которые занялись бы всеми вопросами. Утром мы созвонились, у них уже есть на примете арендаторы. Еще бы, торговое помещение в историческом центре города — это же курица, несущая золотые яйца! Легче легкого, Лидия. А потом наконец-то вернемся в Триест.

Пьетро просто машина. С другой стороны, он бы и не смог выполнять свою работу без этой практичности.

— Услуги нотариуса обойдутся в пару тысяч евро, есть и другие варианты, но… — продолжает он, но я его сразу же перебиваю:

— Нет, Пьетро, какой смысл? Маме от этих проволочек только хуже. Ночью она разнервничалась. Я поделилась с Аличе — так вот, она даже боится, что у мамы может развиться посттравматическое стрессовое расстройство.

— Так, давай не будем преувеличивать, хорошо? То, что она чувствует себя потерянной и хочет поскорее все решить, — это нормально, особенно учитывая, что ты живешь далеко. И потом, разве ты не твердила, что Аличе очень мнительная и везде видит болезни?

Мне не нравится его снисходительный тон по отношению к моей кузине, и я жалею, что говорила ему о слабости Аличе. Это было не со зла — просто однажды она позвонила мне рассказать о своем плохом самочувствии, когда мы ужинали с Пьетро. Тогда я, чтобы поскорее отделаться, в шутку сравнила наш разговор с сеансами психоанализа Дзено Козини, ипохондрика и главного героя романа Итало Звево «Самопознание Дзено».

Но это была ошибка, и мне так хочется вернуться в прошлое и промолчать, чтобы теперь обойтись без идиотских комментариев. Внезапно я чувствую: в том, что два моих самых важных в жизни человека не ладят, есть моя вина. И возможно, следовало бы удержаться и не критиковать при Чиче помешанность Пьетро на политике.

— Конечно, конечно, — киваю я.

То, что я была единственным ребенком, меня никогда не беспокоило, но прямо сейчас я чувствую, как пуст мир вокруг. Да, разумеется, есть Пьетро и Аличе, но они оба все же не на моем месте и могут понять, что чувствую я, лишь до определенного момента.

— Если решите идти к нотариусу, угадай что? У меня есть такой на примете! У твоего Пьетро всегда есть туз в рукаве. Сестра его коллеги по университету выиграла конкурс на эту должность три года назад и получила место в Неаполе. Он поискал по картам, и ее офис, оказывается, находится на виа Толедо, меньше чем в пятистах метрах от вашего дома. Молодец, Пьетро!

Такая продуктивность меня поражает, хотя его склонность говорить о себе в третьем лице вызывает беспокойство.

— Спасибо, но, возможно, и я найду, с кем посоветоваться по юридическим вопросам. — Я сдерживаю его энтузиазм, чтобы не показаться совсем уж дурочкой, которой в родном городе даже обратиться не к кому.

— Лидия, даже не думай!

Мама появляется на кухне точно призрак — очевидно, все это время она подслушивала у двери.

— Синьора Паола, доброе утро. Я принес бриоши со сливками, но мы не хотели вас будить. — Пьетро встает поздороваться и отодвигает для нее стул.

Моя мать даже не отвечает, так явно она злится на меня. Надеюсь, дело в простом недосыпе и только.

— Лидия, я не хочу, чтобы кто-то знал о моих делах.

— Простите, я, наверное, не в курсе… — Пьетро робко пытается снизить градус напряженности.

— Ничего такого, я хотела попросить Франческо посоветовать нотариуса. Он наверняка кого-то знает, ведь он столько лет работал юристом. Можно даже с ним напрямую проконсультироваться, если есть сомнения…

— Я же сказала нет! — перебивает меня мать, ударяя обоими кулаками по столу.

— Ладно, мама. Ладно. Но успокойся, пожалуйста. Это была просто идея.

— Кто такой Франческо, еще один кузен? — спрашивает Пьетро.

— Проехали, позвони сестре своего друга, если можешь, и покончим с этим.

С той самой секунды, как я приняла помощь Пьетро, мама выглядит уже менее напряженной.

— Спасибо, Пьетро, — говорит она, обратившись к нему впервые за утро.

— Тогда я ненадолго отлучусь, загляну заодно в агентство недвижимости. Увидимся через час. Если будут новости о встрече, Лидия, я позвоню, хорошо? До свидания, синьора Паола. Не беспокойтесь, я сам выйду, — прощается он, поцеловав меня в макушку и протянув руку моей матери, а потом удаляется в коридор.

Как только я слышу, что дверь закрылась, поворачиваюсь к матери. Пытаюсь держаться спокойно, но не уверена, что у меня получается.

— Да что на тебя нашло? Ты ворвалась как фурия! Что плохого в том, чтобы попросить о помощи Франческо, друга семьи? Уж он точно на нашей стороне и посоветовал бы, как будет лучше! Ты так злишься на всю его семью, но почему?

— Могу я выпить кофе? — увиливает от ответа она. Но после того как она выставила меня дурой перед Пьетро, у меня не получается просто взять и о том забыть, и я повторяю вопрос.

— Не о чем говорить, — возражает она. — Я не хочу втягивать в это Франческо, который потом все расскажет своей матери.

Вот она, причина ее злобы. Интересно, когда и, что важнее, почему мама записала Ирен во враги. Подозреваю, дело в том, что та нашла в себе смелость и силы развестись с Анжело и влюбилась в состоятельного адвоката. А моя мать не чувствовала себя счастливой с папой и не видела выхода.

А я-то тогда, в кофейне после похорон, думала, что они смогут снова начать общаться. Судя по всему, я ошибалась. В их объятии была только вежливость, а не искренняя привязанность — во всяком случае, не с маминой стороны.

— Не сомневаюсь, Франческо так бы никогда не поступил, учитывая, что это профессиональный секрет. Который и так секрет Полишинеля. Кроме магазинчика, дома и счета в банке, больше ничего нет!

— Можно я сама буду решать?

— Да, мама. Решай сама. Мне без разницы. Чем быстрее со всем разберемся, тем лучше.

Меня спасает звонок телефона.

— Любимая, сегодня в семь вечера у нас встреча с нотариусом! Сказано — сделано! А потом пойдем ужинать. Сейчас заеду арендую автомобиль. Заберу вас в шесть тридцать.

Пьетро так взволнован и говорит так громко, что мама все слышит.

— Лидия, по поводу магазина…

Я больше не хочу ее слушать — во всем, что она говорит, чувствуется застарелая злоба, которая накапливалась много лет. Мне больно видеть ее такой, особенно в ее возрасте. Сейчас ей бы стоило простить, отпустить и облегчить свою душу. Последние годы жизни надо провести спокойно, без врагов — реальных или, как в ее случае, воображаемых.

— Слушаю, мама. — Думаю, нетерпение в моем взгляде заметно хорошо.

— Я хочу продать его. На заработанные деньги можно будет жить. Аренда — это сплошная головная боль, так говорит тетя Пуччи.

Да, но есть нюанс: тетя Пуччи сдает квартир тридцать, не меньше. Конечно, по закону больших чисел время от времени какие-то неприятности у нее бывают.

Больше всего меня здесь задевает то, что мое мнение даже не учитывается, хотя вопрос касается и меня — второго наследника с половиной прав.

— Не думаю, что папа хотел этого, — пытаюсь возразить я. — Он любил «Кафе Неаполь».

— Лидия, ты все еще веришь в эту романтическую чушь? «Папа хотел другого», и почему вы все так на том настаиваете? Эта лавчонка — провал твоего отца! Тебе разве кажется справедливым, что в восемнадцать лет ему пришлось идти работать и быть на побегушках у того старьевщика, чтобы содержать свою мать, да еще и брата?

— Мама, о чем ты говоришь? Ты вообще в курсе, что это случилось пятьдесят лет назад?

Обида для моей матери как сорняки, которые растут где придется и не дают ничему другому цвести. Она застряла в колючих зарослях своей ненависти. А я слишком устала, чтобы заниматься прополкой.

В чем-то она права: папа хотел учиться в университете, возможно в Академии изящных искусств. Он прекрасно рисовал и со своим талантом мог добиться многого. Но я никогда, ни единого раза не слышала, чтобы он пожаловался на выбор, который за него сделала его мать. Он с готовностью вышел на работу, но от страсти к искусству не отказался. А мой дядя, в свою очередь, учился, не поднимая головы: он знал, что не может тратить время впустую и сидеть на шее у брата, которому пришлось пожертвовать собой ради их семьи.

И потом папа, как это удается лишь действительно добрым людям, сумел найти в своей лавочке столько красоты! Он не просто варил там кофе, но и любил рисовать — в большом дальнем зале, где также был склад и где он держал большую часть своих картин. Там он обустроил студию, которую называл кабинетиком, тем самым принижая свой талант. Он всегда был жертвой своего же преуменьшения собственных заслуг.

Так обидно.

Моя мать не хотела, чтобы в доме пахло масляными и акриловыми красками, и он нашел себе уголок. Клиенты узнали про этот его дар и со временем начали делать заказы. Поскольку днем он работал, то частенько задерживался допоздна, чтобы закончить для них картины, — хотя подозреваю, что весь его сверхурочный труд был лишь предлогом держаться подальше от мамы. Каждый раз, когда он продавал картину, он выглядел по-настоящему довольным, хотя я никогда не слышала, чтобы он этим хвастался. Сколько я уже не была в его лавочке… Он сказал, что кое-что переделал в своей студии, но я так и не зашла посмотреть.

— Ключи от магазина на месте? — спрашиваю я, пытаясь снизить напряженность беседы, пока мама моет чашки, стоя ко мне спиной.

— Да, в верхнем ящике.

Я открываю его, беру ключи и прячу в карман вместе с уведомлением о заказном письме, которое вчера принес Пьетро. У меня наконец появился повод выйти и немного отвлечься.

— Ты куда, вернешься к обеду?

Когда моей матери за что-то стыдно, извинения ее всегда звучат одинаково: «Ты поел?», «Останешься на обед?», «Тебе что-нибудь приготовить?».

Я делаю вид, что не услышала, и закрываю за собой дверь. К сожалению, печаль вместе с ней не закроешь, она остается со мной.