— Что ты здесь делаешь? Разве у тебя не свадебное путешествие? — кричу я ей сверху, перегнувшись через перила лестницы.

— Что за вонь?

Вот о чем первым делом, пробежав пять этажей и обняв меня, спрашивает Аличе. Она такая — говорит что думает. Точнее, сначала говорит, а потом думает, хорошо это или плохо.

— Наверное, бульон, нам его соседка принесла. Весь коридор пропах, — пытаюсь объяснить я.

— Да и твои волосы тоже, — замечает Аличе и морщится.

— Все равно собиралась мыть голову, ничего. Да и если честно, у меня есть другие поводы для беспокойства. — Теперь и на моем лице, должно быть, написано такое же отвращение. Еще не хватало, чтобы Аличе начала советовать мне своего парикмахера — вот окажется таким же, как косметолог, и тогда я влипла. Меня как минимум побреют налысо.

— На следующей неделе я иду к Массимилиано, если хочешь, и тебя запишу.

Вот она, Чиче. Никогда не заставит ждать советов о красоте. Полагаю, Массимилиано и есть парикмахер, даже нет, куафер — или стилист.

— Чиче, спасибо, но я не знаю, где буду на следующей неделе. И потом, после встречи с Шанти я предпочту какое-то время держаться подальше от «оздоровительных центров». Я хотела предложить маме поехать со мной в Триест. Чтобы она отвлеклась…

Кузина опускает взгляд, явно расстроенная. Не знаю, то ли потому, что я нелестно отозвалась о ее подарке, то ли потому, что хочу уехать и забрать маму. Сегодня я все только порчу. Пытаюсь это исправить:

— Теперь ты мне скажи, зачем ты вернулась? Ты с ума сошла?

— Я была бы сумасшедшей, если бы осталась там валяться задницей кверху, пока…

На этот раз я обнимаю ее, и она замолкает.

— Грегорио наверняка нас ненавидит. Мы испортили ему не только свадьбу, но еще и медовый месяц! — Я хотела как-то разрядить обстановку, но выходит ужасно. Словно иду по дороге с ямами и могу упасть с каждой следующей фразой.

— Лидия, вы ничего не испортили. Свадьба же состоялась. Разве что ужин, но знаешь, что мы сделали? Отдали его на благотворительность! Пожертвовали всю еду в небольшой приют для беженок с детьми. Представляешь, как ребята были счастливы, увидев шестиярусный торт!

Как Аличе удается превращать боль во что-то хорошее? Я не слышу в ее словах ни сожаления, ни обиды.

— Кейтеринг справился великолепно, они доставили все в лучшем виде и ничего за это не взяли. Конечно, маме бы хотелось заморозить все блюда и обеспечить себе обеды и ужины на целый год! Ты же знаешь, какая она.

Киваю, и мне немного грустно от мысли, что тетя Пуччи сердится из-за не доставшегося ей роскошного шведского стола. Я всегда думала, что это бедные стараются беречь каждый цент, ничего лишнего не покупать. Но тетя доказала мне обратное: у богачей есть привилегия не знать тревог из-за нехватки средств. И, прекрасно осознавая свое богатство, они с таким же рвением и без малейшего стыда просят скидки. В конце концов, этому нас учил дядя Скрудж.

«Кто не бережет монетку, тот сам ее не стоит», — повторяла тетя Пуччи, когда кто-то указывал на ее чрезмерную экономность. На свадьбу она денег не жалела, но, думаю, уточняла цену каждой устрицы.

— Конечно, сейчас бы и я с удовольствием съела ризотто с морепродуктами и икрой, — замечает Аличе, касаясь своего живота.

— Ну, время обеда давно прошло, но… могу предложить тебе тарелочку отличного бульона!

Мы смеемся, и после всех событий мне в это не верится.

— Лидия, я уже несколько часов не ела. Чемодан еще в машине, я приехала сразу из аэропорта.

— Прости, а как же Грегорио?

— А, он остался на Маврикии, — беспечно отвечает она, и я не верю своим ушам.

— ЧТО?

— В итоге хорошо, что вы не успели предупредить нас до посадки. Тогда бы мы оба остались, и мне было бы очень обидно за Грегорио. Когда мы приземлились и я узнала от мамы, что дядя умер, то сказала ему, что возвращаюсь, и он сразу же начал искать обратный рейс. Мне пришлось уговаривать его остаться, и потом, поменять билет оказалось очень недешево. Хотя бы одному из нас не пришлось страдать так уж сильно. Он работает с утра до вечера, смены в больнице выматывающие. Он заслужил отдых.

— Да, но это же не просто отдых, это медовый месяц… — настаиваю я.

— Лидия, ну брось. Это мой третий медовый месяц. К тому же на Маврикии я уже была. И что важнее, у нас с Грегорио целая жизнь впереди. Нам почти сорок, мы уже не юная парочка, которая никогда не ездила в отпуск вдвоем!

— Чиче, я правда не знаю, что сказать. Спасибо.

Она делает вид, что не услышала, но я знаю: если она вернулась в Неаполь, то решила, что тут ей будет лучше. Надеюсь, на этот раз то, что она сначала сделала, а потом подумала, окажется плюсом и ей не придется о том пожалеть.

— Слушай, я ужасно голодная. Предлагаю вылить бульон в унитаз, хотя мне и жаль, что потом канализация пропахнет прогорклым жиром и чесноком. Схожу в ростиччерию[33], вернусь через пять минут.

Мало кто способен удивить меня так, как моя кузина. То она кажется капризной избалованной девочкой, а потом — уже женщиной, которая готова ради своей цели весь мир перевернуть.

До сих пор не могу поверить, что она бросила бедного Грегорио одного в свадебном путешествии ради меня. Интересно, родная сестра бы так поступила? Возможно, называя нас в детстве не кузинами, а сестрами, это и имели в виду: связь не менее сильную, чем сестринство.

«Родные сестры всегда дров наломают», — часто повторяла моя мать. Со своими она никогда не ладила.

В ожидании Чиче ложусь на диван рядом с креслом, в котором спит мама. Она уснула крепко — ни шум, ни неприятный запах ее не разбудили.

Глаза закрываются, хотя в животе урчит. Усталость пересиливает голод. Я даже где-то читала, что самой жестокой пыткой было лишение сна, а не пищи.

Наконец чувствую, как тело расслабляется, дыхание замедляется, веки тяжелеют — но диван неудобный, сиденье продавленное. Просовываю руку под подушку, пытаясь найти положение, в котором не заработаю синяков или мышечных спазмов. Нахожу льняное полотенце — его папа всегда клал в изголовье дивана, чтобы не запачкать. Он часто засыпал на нем под какой-нибудь старый фильм по телевизору и в спальню к маме не поднимался.

Прижимаю полотенце к груди и, обманывая себя, представляю, что обнимаю его. Хотя бы в последний раз.

В дверь звонят раньше, чем я ожидала, и я встаю открыть Аличе.

Проснулась и мама.

— В чем дело? — спрашивает она, вздрогнув в кресле.

— Мама, не волнуйся, это Аличе. Она ходила за едой, — отвечаю я, разминая шею.

— Чиче? Но что она тут делает, разве у нее не медовый месяц? И чем так воняет?

Кастрюля все еще стоит на кухонном столе. Бегу выливать ее в туалет, пока Аличе не вернулась. Наливаю поверх немного моющего средства — сочетание двух запахов поистине убийственное. Смываю воду и, задержав дыхание, выскакиваю из этой газовой камеры и бегу к двери.

— Пьетро!

К счастью, между рабочими звонками он все же опомнился. Надеюсь, я достаточно проветрила — Пьетро одержим запахами. Он говорит, по тому, как пахнет в подъездах домов, можно определить уровень людей, которые там живут. И тут уж капуста для него — прежде всего признак бедности.

Когда он впервые упомянул об этом, мне стало немного стыдно за него, потому что бедным можно было назвать скорее его образ мысли.

Но с тех пор я больше не покупала цветную капусту.

Я приглашаю его войти, и к тому моменту, как мы доходим до гостиной, мама уже испарилась. Кресло, где я ее оставила, опустело. Видимо, она услышала голос Пьетро и ушла в свою комнату. На этот раз я ее винить не могу.

— Лидия, включи звук на телефоне, — укоряет меня он. — Увидишь десяток пропущенных звонков от меня. Сначала я разговаривал с помощником достопочтенного синьора Миани. Они хотят видеть меня на слушании, возможно найдут для меня должность. У них никого нет для решения налоговых вопросов, и я сказал, пусть спокойно дают мои контакты. — Он явно в восторге. — И раз уж я здесь, то мог бы съездить на денек в Рим, сэкономлю. Затраты на билет окупятся.

Я еле стою на ногах, но, думаю, у меня хватит сил послать его к черту.

— Пьетро, прости, что у тебя должно окупиться?

Он замолкает — возможно, понял, что сказанное прозвучало бестактно. Да, эго у него раздуто неимоверно, но всему же есть предел. Ему еще и везет: новый звонок в дверь спасает его до того, как разговор становится совсем неприятным.

— Пицца только из печи! Аромат помидоров с базиликом куда лучше запаха мертвой птицы! — ликующе провозглашает Аличе, стоит мне открыть дверь. Она протягивает мне коробки из нашей любимой пиццерии, глаза ее сияют.

— Ш-ш-ш, Аличе, тебя услышат! Сколько ты готова поставить на то, что синьора Де Лука наблюдала за тобой через глазок? — шиплю я, пропуская ее внутрь.

— Ой, да ну, услышат. Лидия, не будь такой занудой. Я взяла и всякое жареное — картофельные крокеты и карроццу[34] во фритюре!

Мы направляемся на кухню. Пьетро сидит за столом и изучает пустую кастрюлю. При виде нас он тут же встает, будто мы застукали его за чем-то запрещенным.

— Я хотел узнать, откуда так странно пахнет, — весь красный, признается он.

— Пьетро, ты же помнишь Аличе?

С кузиной они виделись всего раз, в Триесте. Аличе была там проездом, они собирались плыть на паруснике в Хорватию с бывшим мужем, который даже на берег не сошел.

У нас хватило времени только заглянуть в кафе у пирса, и все те несколько минут, что оказались в нашем распоряжении, Пьетро расхваливал триестский кофе, расписывая его преимущества перед неаполитанским.

За милю чувствовалось: он хотел ее впечатлить, но не ради того, чтобы в принципе произвести хорошее впечатление на мою семью, а просто потому, что Аличе не может не вызвать интерес у мужчины и умеет заинтриговать. Она на него едва взглянула — было видно, как Пьетро ее раздражает. Аличе нравятся сдержанные мужчины, те, кто остается в тени, потому что сияет сам по себе, и кому нет нужды выставлять себя напоказ.

Пьетро же всегда ищет место под солнцем, и меня действительно поразило его поведение: самоуверенное, покровительственное, то, как он готов неизменно выйти вперед. Я восхищалась тем, что он ничего не боится. «Если я сомневаюсь, то начинаю борьбу», — сказал он мне на нашем первом свидании за двумя «Апероль-Сприцами».

— Конечно, помню, — отвечает он почти уязвленно. — Я же не впал в маразм. Кстати, поздравляю со свадьбой. Со свадьбой же поздравляют, да? Я в этом не большой специалист… хе-хе.

— Спасибо, да. Поедим прямо из коробок? Я попросила нарезать пиццу на кусочки, и, оказывается, не зря — не знала, что у нас гости.

Вот и подтверждение, что он все еще действует Аличе на нервы.

— О, не волнуйтесь, я перекусил сэндвичем, мне ничего не нужно. Лидия, если у тебя найдется кока-кола без сахара со льдом и лимоном, я бы с удовольствием выпил.

— Вряд ли, Пьетро, — раздраженно отвечаю я. Видимо, он думает, что находится в кафе.

— Смотри, если выйти на улицу, сразу справа есть «Дон Пеппе» — продуктовый магазин, прямо рядом с «Кафе Неаполь». Ты же знаешь, где это? — подсказывает Аличе, открывая коробки с пиццей, от которой исходит божественный аромат. — Если что, спроси, тебе покажут.

— Конечно, я знаю, где магазин синьора Феличе! Тогда пойду. Скоро вернусь.

— Не стоит, не торопись, — произносим мы с Чиче одновременно.

Когда дверь за ним захлопывается, из своего укрытия тотчас появляется мама.

— Тетя Паола! — Аличе встает и подходит обнять ее. — Не передать, как мне жаль. Поверить не могу, что дядя Феличе ушел вот так. Как только мама мне сказала, я села на первый же самолет. К сожалению, на похороны я не успела, но от Каподикино[35] мчалась, не глядя на светофоры. Даже к родителям не заезжала, но знаю, что они придут к вам на ужин. Так что мы все будем вместе.

— Чиче, спасибо большое. Но тебе надо отдохнуть, вон какие глаза красные.

Со мной мама никогда не говорила так ласково, как с ней.

— Это все кондиционеры в самолете, чтоб их! Тетя, но ты сама хоть ела? Я взяла тебе «Маргариту» с начинкой в корочке — с рикоттой и грибами, как ты любишь.

— Папина любимая, — замечаю я. Мы рассаживаемся за столом, и я беру себе кусочек с проволой и фриарьелли.

— Я попросила не добавлять сальсиччи[36], запах от вашего куриного бульона был слишком ужасен, — продолжает Аличе.

— Мама, синьора Де Лука принесла нам кастрюлю бульона, но к нему даже подойти нельзя было, мутило от одного запаха. Пожалуйста, потом позвони ей, скажи спасибо. А я помою кастрюлю и ей занесу.

— Да что ж такое, постоянно лезет не в свое дело! Если она думает, что со мной пройдет тот же номер, что и с папой, то сильно ошибается, — возмущается мама.

— Извини, ты о чем?

— Она постоянно наседала на него, под любым предлогом. То вещи ему в лавку отнесет, то попросит мебель свою старую починить…

— Эй, тетя Паола, ты, случайно, не ревновала, а? — вмешивается Аличе с набитым ртом.

— Да брось! Она даже старше меня. И она невыносима: мне приходится сидеть дома, чтобы она только меня не увидела, представляешь? Стоит спуститься по лестнице, как она сразу же открывает дверь и пристает с какими-то глупостями.

Звонит домофон.

— Это Пьетро! — Я даже благодарна, что он прервал очередной неприятный разговор.

— Не знал, что вам нравится, — произносит он, доставая из пакета несколько бутылок пива и диетической колы. — Так что купил и то и то. Тут все так дешево! Хотите знать, сколько я заплатил за все?

— Нет! — хором отвечаем мы.

— А на двери магазина твоего отца нашел вот это уведомление — тут говорится, что заказное письмо не было доставлено. Я его забрал. Принесли утром, видимо: чернила уже начали выцветать на солнце.

— Спасибо, Пьетро. Садись, попробуй крокет, — говорю я, убирая уведомление в верхний ящик буфета, где хранятся резинки, мотки бечевки и оберточная бумага, которую мама с аккуратностью хирурга снимает с упаковок, чтобы потом использовать еще раз.

Видимо, благодаря диетической коле его сэндвич переварился со скоростью света, потому что он ест один крокет за другим: ломает пополам и наслаждается видом тягучей моцареллы с кусочками прошутто и салями.

— Вы уже решили вопросы с наследством? — непринужденно спрашивает он, с удовольствием жуя.

— Вообще-то нет. Даже не знаю, с чего начать, — отвечаю я, надеясь, что тем самым не спровоцирую очередной монолог о бюрократии. Он знает, что я это ненавижу.

— Ну, ты же юрист, разве нет? Мог бы что-то и подсказать, — предлагает Аличе.

— Вообще-то я бухгалтер, — раздраженно уточняет он. — И это не моя сфера. Я занимаюсь корпоративным правом.

Он облизывает пальцы после очередного крокета.

— Ладно, но ты уж точно понимаешь здесь больше нас, так? — настаивает Аличе.

Я уже могу прочитать мамины мысли: что он тот еще лентяй и эгоист, и если ему надо сделать хоть капельку больше положенного, то он еще долго будет тыкать в это всех носом. «Ну и ну, как тебе, бедному, тяжело, смотри не надорвись!» — безжалостно сказала бы она.

Но Пьетро такой со всеми, даже со своими родителями.

Более того, ради меня он делает то, что даже не подумал бы сделать для других. Ради меня или ради какого-нибудь министра. Например, как в тот раз, когда он ждал какого-то члена парламента в аэропорту до глубокой ночи. Жаль только, что депутат не поехал с Пьетро, как было оговорено с его секретаршей, а сел в такси, снисходительно помахав ему рукой.

— Что ж, хорошо. Завтра все выясним, не волнуйтесь, — смирившись, говорит он, открывая еще одну кока-колу.

Я с облегчением выдыхаю. Мама преувеличивает. Просто Пьетро очень организованный человек и работает в другой сфере, он же не нотариус.

Конечно, он всегда пытается отстраниться от чужих проблем, и неважно, о чем речь. Но потом все же может опомниться.

Папа был полной противоположностью: он сразу бросался на выручку другим, даже не задумываясь. У него это получалось естественно. Он помогал всем, кто в том нуждался, будь то Нана’, Чиро ’о Пацц или синьора Де Лука.

Такая черта, наверное, досталась ему от дедушки Адольфо, стоматолога, который большую часть времени бесплатно лечил нуждающихся. К их маленькому домику в квартале Баньоли, где на первом этаже и находился врачебный кабинет, к вечеру выстраивалась очередь. И каждый как мог старался расплатиться: кто приносил хлеб, кто предлагал убраться в саду или постричь бороду и усы.

Дедушка обычно отказывался, лишь иногда соглашался взять что-нибудь — только ради своих пациентов, желавших отплатить ему добром.

Бабушка Лидия часто мне говорила: «Он слишком много работал — всегда был рядом для других, но не для нас. И мне это совсем не нравилось!»

Великодушие ее мужа к другим означало проявление неуважения к ней, и она создала себе образ брошенной жены.

Последней его грубостью была смерть от сердечного приступа, оставившая ее вдовой без средств к существованию, потому что он совершенно не умел откладывать заработанные деньги.

Это несчастье ее сильно закалило.

Бабушка чем-то напоминает мне мать: у моего деда был врачебный кабинет, а у моего отца — «Кафе Неаполь». Возможно, дети и правда ищут в тех, в кого влюбляются, черты отца и матери: мы стремимся к чему-то знакомому, потому что менять правила игры страшно. В болоте, может, и застой, но там тепло и спокойно, а прыгать в незнакомые воды не всегда полезно для здоровья. Так что, когда сомневаешься, лучше оставаться на месте.

Но потом наступает момент, когда мы перестаем повторять этот сценарий. Вот почему я переехала за восемьсот пятьдесят километров от родителей и выбрала Пьетро, не похожего ни на маму, ни на папу.

Эти карты я сама вытащила из колоды и играю ими, чтобы вечная спираль раздражения, в которой оказались мои родители, не закручивалась дальше.

Только теперь я не знаю, правильно ли поступила. Что-то мне подсказывает: как бы ловко ты ни блефовал, казино всегда выигрывает.