Дома все еще сильно чувствуется аромат папиного одеколона. В прихожей стоит сумка из больницы, в ней костюм со свадьбы, небрежно сложенный, но все еще пахнущий. Он нарядился для церемонии — всегда старался выглядеть как можно лучше.

— Я отнесу его вещи в комнату и пойду готовить, — хрипло сообщает мама, снимая туфли и надевая тапочки, которые носит и зимой и летом.

— Не переживай, я сама все сделаю. Иди отдохни, тебе же жарко. Я позову, когда все будет готово.

— Спасибо, Лидью’, — с облегчением соглашается она.

Мама никогда от домашних дел не отказывалась, так что сейчас это говорит о том, насколько она устала. Она даже не заходит в спальню переодеться, просто садится в кресло в гостиной.

Кто-то звонит в дверь. Я иду открывать, гадая, кто мог прийти в такое время. В коридоре машинально поправляю волосы, проверяю, не видно ли мокрых пятен под мышками.

— Синьора Де Лука, добрый день. Я видела вас на похоронах, спасибо, что пришли попрощаться с папой в церкви.

Наверное, вид у меня совсем не радостный: в душе я надеялась, что это Пьетро. Но она, кажется, ничего не замечает и чуть улыбается мне в ответ. А потом протягивает большую кастрюлю, и на ее тонких руках видны голубоватые вены. На левом безымянном пальце у нее два обручальных кольца, ее и мужа. Она накрасила губы, и меня это трогает.

— Я приготовила вам горшок бульона. Там куриные ножки и еще пучок зелени из огорода сестры.

Давно я не слышала слова «горшок». Кажется, синьора Де Лука всегда называла кастрюлю горшком. Да и слово «пучок» в Триесте тоже не говорят. Больше того, думаю, это все неаполитанская особенность: когда в овощной лавке просишь дать тебе «пучок зелени», туда обязательно входят перевязанные бечевкой морковка, лук и сельдерей. Это букет с запахом моего детства, когда я съедала целые тарелки бульона с пастой в виде звездочек и с пармезаном.

«Можешь положить мне побольше, и вниз, и сверху?» — всегда просила я маму, чтобы потом сыр растаял и прилип к ложке. И не было ничего вкуснее.

Но на печальные воспоминания нет времени, потому что у моей соседки начинают дрожать руки.

— Синьора, спасибо! Не стоило. Вы столько сил потратили, — говорю я, забирая кастрюлю. Правда не стоило: снаружи градусов тридцать, не меньше.

— Я решила, вам он не помешает.

Это, безусловно, полезная еда, учитывая, что последние пару дней мы с мамой питались тостами с кофе, и можно только порадоваться. Но от одной мысли, что придется есть горячий суп, я покрываюсь потом.

Я приглашаю ее войти, и она радостно улыбается. Не может поверить, что удастся с кем-то поболтать. Время от времени она приносила отцу лампы, по ее клятвенным заверениям, точно антикварные, фотографии своих предков и разные безделушки, просто чтобы побыть с кем-то рядом. Папа относился к ней с приветливостью, которой я завидовала. Я всегда была более жесткой: такие люди, как синьора Де Лука, камнем повисают не на шее, а на душе. Они не уважают чужие границы.

Я стараюсь сдерживать злые мысли и маскирую нетерпение усталостью.

— Мама, смотри, синьора Де Лука так добра, она приготовила нам бульон, — громко говорю я. Дойдя до гостиной, мы видим, что она задремала в кресле.

— Ох, не станем ее беспокоить, бога ради. Я приду в другой раз, выпьем кофе, — говорит соседка. — Я хотела подойти к вам во время процессии, но была такая толпа… а потом на улице плакали даже камни, — говорит она, когда я провожаю ее обратно до двери.

Я вспоминаю поток людей, всех тех, кто пришел попрощаться с папой. И правда, плакали все камни, которыми вымощена виа Толедо.

— Да, мы и в самом деле немного устали. — С одной стороны, я оправдываюсь, а с другой — я вся вымоталась, и мне хочется дать ей понять, что неуместно приходить к людям в дом сразу после похорон, особенно до полудня, когда все обычно отдыхают.

Я не заканчиваю предложение, потому что чувствую себя неблагодарной, от некоторых любезностей я уже отвыкла.

— Бедняжки, вам бы поспать. Я видела в вашей кухне свет в четыре утра, — выдает она.

То, что она всегда была любопытной, ни для кого не секрет. Думаю, она несет пост у глазка, чтобы следить за всем, что происходит в здании.

— Попробуем, спасибо, — говорю я, когда она уже на лестничной площадке. Через несколько секунд она оборачивается, словно поддавшись интуиции.

— Если не будете есть бульон, Лидия, поставь его в холодильник, а то он пропадет. А это грех.

Теперь запах вареной курицы и овощей заполнил весь дом, перебив одеколон папы. Лучше бы я не открывала дверь. Может, стоило пойти на обед с Пьетро. Не знаю, что хуже: его постоянные разговоры по работе или неприятный запах от супа соседки.

Распахиваю все окна, чтобы проветрить, слышу, как открывается входная дверь, и выглядываю на улицу. У дома между двумя машинами только что в один прием припарковался красный «Мини Купер». Я бы узнала его из тысячи.