Оркестр начинает играть Smoke Gets in Your Eyes, я узнаю ее по первому аккорду. Оборачиваюсь, ища его взглядом, а он стоит прямо за мной. Галстук немного ослаблен, в руках два бокала с шампанским.

— Ты же не хочешь пропустить Platters? Потом выпьем, идем! — говорю я, зная, что другого он от меня и не ждал. Он всегда хорошо танцевал и в молодости был душой компании.

— Хорошо, пошли, — отвечает он.

Ведет меня в центр зала, протягивает мне руку. На нас все смотрят, и мы улыбаемся в ответ.

Когда мы делаем первые шаги, певец неожиданно фальшивит. Потом еще раз. Инструменты, похоже, тоже расстроены, они свистят, берут раздражающе высокие ноты, пронзающие барабанные перепонки.

Я морщусь, хочу зажать уши, но он не отпускает мою руку, продолжая танцевать.

— Папа, хватит, пойдем! Это невозможно слушать.

Он ничего не говорит, будто оглох. Пол начинает трястись, комната внезапно пустеет.

— Папа, надо идти, нам нельзя тут оставаться! Прошу тебя!

Под ногами расползается трещина, мне не за что ухватиться. Он отпускает мою руку и падает в разлом.

— Папа! — кричу я во весь голос.

— Лидия! Проснись, Лидия!

Открываю глаза, лицо мокрое от слез. Сердце стучит как сумасшедшее, во рту неприятный привкус. Я свернулась калачиком на диване, так и не сняв платье со свадьбы Аличе. Оно все помялось — как и моя спина, разболевшаяся от сна в неправильном положении.

— Где папа? — взволнованно спрашиваю я. Часть меня наивно надеется, что то, от чего я сейчас проснулась, просто кошмар и в реальности ничего такого не произошло. К сожалению, это не так. Воспоминания о вчерашнем вечере свежи в памяти и проносятся в мыслях, как кадры из фильма ужасов.

Ответ мамы я услышать не успеваю, так как меня охватывает тошнота, и я бегу в ванную.

— Ты в порядке? Лидия, прошу, не хватало еще о тебе беспокоиться!

Моя мать в жизни всегда хотела лишь одного: чтобы ей не нужно было ни о чем беспокоиться.

— Да-да. Я в порядке. Нужно выпить кофе, голова разламывается.

— Я только что приготовила. Была на кухне и услышала, как ты кричала во сне.

— Может, попробуем вернуться в больницу? — предлагаю я, прополоскав рот.

— Сейчас смысла нет. Нас снова никуда не пустят, как было и вечером. Я жду звонка от дяди Джанни. Он отправил мне сообщение, что папе уже намного лучше и что его держат в реанимации просто для подстраховки.

— Слава богу, мама. Слава богу.

Открываю дверь ванной и вижу ее на пороге. Глаза у нее опухли, и сама она бледная.

— Прими душ, чтобы мы смогли сразу же выехать, если нам позвонят. Нам добираться не меньше получаса.

Брожу по дому, как зомби, в поисках телефона. В своем великолепном платье теперь я выгляжу как персонаж из «Трупа невесты» Тима Бертона.

— Посмотри на диване, ты уснула с этой штукой в руке, — кричит мама из кухни. Она оттирает плиту губкой с чистящим порошком — кажется, кроме нее, никто больше не пользуется такой древностью.

Нахожу свой мобильный телефон между подушками. Больше двадцати пропущенных звонков, почти все от Аличе, один от Пьетро и два с номера, который я не узнаю. Точно из больницы, какая же я дура, что оставила беззвучный режим!

Я тут же перезваниваю, сердце чуть не выскакивает из груди. На втором звонке отвечает смутно знакомый голос, но я его не узнаю.

— Лидия, это я.

— Простите, кто говорит?

— Франческо. Папа дал мне твой номер. Он есть в списке контактов на случай ЧП.

Не отвечаю. Не думала, что у моих родителей есть список контактов на случай ЧП.

— Мне рассказали про Феличе, и я хотел узнать, чем могу помочь.

Глаза горят, словно в них вылили ведро соленой воды, и снова подступают слезы.

Мне не сдержать рыдания. Но все же я выдавливаю:

— Спасибо, Франческо. Папе лучше. Мы скоро поедем к нему, ждем, когда его переведут из реанимации. Мы все просто очень перепугались.

— Это хорошая новость. Теперь у тебя есть мой номер. Обещай, что позвонишь, если что-то понадобится, хорошо? Я сразу же приеду.

Я снова благодарю его, прощаюсь и только вытираю слезы, как входит мама с чашкой кофе и кусочком шоколадной кростаты.

Это папин завтрак, он ест кростату на балконе, а потом дожидается птиц, которые всегда пунктуально прилетают за крошками.

— Дядя звонил? — спрашиваю я, прокашлявшись.

— Пока нет, но давай постараемся не волноваться. К тому же, пока папу не переведут в обычную палату, нас к нему не пустят. Мы просто будем там мешаться.

— Мама, я все равно поеду. Уж лучше сидеть в зале ожидания, чем дома. Здесь я чувствую, будто умираю. И сумку с его вещами захвачу, помогу ему переодеться и устроиться, когда его переведут в палату. Как он там будет один? Даже подумать невыносимо. Пожалуйста, скажи, где его нижнее белье и пижама?

— Все упрямишься? Даже Джанни сказал, что это бесполезно.

— Мне все равно, что он сказал. Наберись терпения. Можешь не ехать.

Иду в ванную и встаю под душ. Тру лицо с той же энергией, с какой мама убирала кухню. Макияж еще не до конца смылся, а следы боли смыть еще сложнее.

Через десять минут я уже одета.

— Возьму такси и позвоню тебе оттуда, хорошо? — говорю я.

— Лидия, ты куда? Я тоже еду!

Когда мы спускаемся по лестнице, на каждом этаже открывается дверь, соседи выходят, здороваются, спрашивают, есть ли новости. У синьоры Де Лука наготове четки, которые она запихивает мне в сумку.

— Малышка, возьми. Падре Пио их благословил! — Она целует свою руку и проводит по моему лицу. Я благодарю ее и даже умудряюсь улыбнуться в ответ, хотя с каждым шагом мне все больше хочется плакать. Думаю только о том, что скоро вернусь домой с папой.

Во внутреннем дворе стоит Анжело. При виде нас он закрывает стеклянную дверь караульной будки и берет ключи от машины:

— Я вас отвезу, — говорит он, угадав, куда мы направляемся.

Глаза на его добром лице блестят от слез. Я обнимаю его и благодарю. С момента пробуждения это самые частые мои слова.

— Не переживай, Анжело, такси уже приехало. И потом, от Фатебенефрателли тебе возвращаться целую вечность, — отвечает мама. Он вытирает слезу, высмаркивается и убирает ключи обратно в карман.

Мы садимся в такси и просим проехать вверх к больнице через Испанские кварталы, чтобы добраться быстрее.

— Скажу дяде Джанни, что мы едем. — Мама набирает номер, но никто не отвечает. Когда вызов переключается на автоответчик, она огорченно сбрасывает его и пытается дозвониться снова и снова, не знаю, сколько раз.

— Он, наверное, разговаривает с врачами или отдыхает. Мам, перестань.

Она вздыхает и убирает телефон в сумочку. В этот момент звонит Аличе.

— Лидия, ну наконец-то! Как вы? Как тетя? Бедняжка, она, наверное, совсем разбита!

— Ну, как мы… Пока папа в реанимации, даже родственники не могут его навещать. Но мы все равно едем туда, где-нибудь переждем. Твой папа написал маме, сообщил, что ситуация уже не критическая.

— Да, мне он то же самое сказал. Слава богу, так мы уедем со спокойной душой. У нас через час рейс в Дубай, а потом летим на Маврикий. Набери меня, хорошо?

— Аличе, прости, но зачем, если ты будешь в самолете?

— Перелет четыре часа, как только приземлимся, включу телефон и, если увижу пропущенный от тебя, сразу перезвоню.

— Не переживай, думай о своем медовом месяце. Мы тут справимся.

— Лидия? — произносит она. — Все будет хорошо.

— Знаю, — отвечаю я, чувствуя, как сжимается желудок.

Через секунду, как убираю телефон, приходит сообщение. От Пьетро.

«Ты куда пропала? Ты же не поймала букет, а?»

И эмоджи, от которых мне хочется позвонить и накричать на него, какой он придурок.

«У меня не было времени, папе стало плохо, и сейчас мы с мамой едем в больницу».

Прочитав сообщение, он сразу же мне звонит.

— Лидия, черт побери! Что случилось? — Судя по голосу, он раздражен. Он всегда такой, когда кому-то из близких плохо. Однажды я сломала лодыжку, упав с лестницы, и он вел себя так, будто это он себе что-то повредил.

— На свадьбе у него случился сердечный приступ, — говорю я, не вдаваясь в подробности.

— Добрый день, господин председатель, какая приятная встреча… — Слышу шум на заднем плане, его кто-то зовет.

— Пьетро, ты где?

— На конвенте, сейчас начало. Но неважно, хочу узнать, как ты.

— Я нормально, но я нужна папе. Завтра, разумеется, не вернусь.

— Поменяешь билет? Когда приедешь?

— Как только папа оправится. Так что, надеюсь, скоро — к счастью, ему стало уже лучше. — Пока говорю, я инстинктивно касаюсь четок падре Пио.

— Слава богу. Пожалуйста, позвони мне. Я все брошу и отвечу.

— Спасибо, Пьетро. А теперь иди. Делай добрые дела.

— Надеюсь, так и будет. Советник не пришел. Эти гады отменяют встречи в последнюю минуту.

Его жалобы я сейчас слушать не в состоянии, могу думать только о папе. Быстро кладу трубку, но теперь я хотя бы спокойна, что сообщила ему. Несмотря ни на что, я знаю, что Пьетро есть. Со своим характером, привычками, но он есть.

Мы с мамой приезжаем в больницу и с сумкой направляемся к стойке регистрации.

Тетя Пуччи сидит в зале ожидания рядом с красивой рыжеволосой женщиной в больших солнцезащитных очках, которая читает газету. Увидев нас, тетя сразу встает и подходит обнять маму.

— Паоле’, ты молодец, что приехала! Не беспокойся, Феличе пришел в себя. Джанни сейчас спустится, он разговаривает с кардиологом. Они, к счастью, знакомы, и он сказал мне, что Феличе в надежных руках.

Мама смотрит на меня, и этого взгляда достаточно — так она благодарит меня за то, что я настояла на поездке в больницу.

— Хотите кофе? — предлагает тетя, убирая свою сумочку, чтобы мы могли сесть рядом.

— Я схожу, — вызываюсь я в приливе энергии. — Вам что взять?

— Принеси нам два капучино. Спасибо, Лидью’.

У тети Пуччи скверный характер, но у нее есть важное достоинство: она практичная, рациональная женщина и умеет навести порядок даже в бардаке. Она помогает вернуться на землю, и в итоге тебе становится лучше. На самом деле рядом с ней мама оживает: на щеки возвращается румянец, лицо расслабляется.

Капучино оказывается подарком судьбы. Мне лучше не мешать им, пусть побудут вдвоем. Думаю, тетя Пуччи очень привязана к своей вечно недовольной и временами (то есть частенько) сварливой родственнице. Возможно, потому, что она безобидна: тот, кто сам себе и палач, и жертва, не в силах никому навредить.

Если папа в надежных руках своего брата, то мама — в руках тети, думаю я, направляясь в кафе при больнице.

Притом я сама никогда в жизни еще не чувствовала себя такой одинокой. Мое присутствие здесь ни к чему, есть я или нет — это ничего не меняет, я скорее мешаю. Мой приезд в Неаполь нарушил хрупкое равновесие.

Мама с папой похожи на те дома, что я в детстве строила из палочек. Они чудом держались, но все же не падали. А я — та деталь, от которой рушится вся конструкция, обнажая слабые места. С тех пор как я приехала, не заметила, чтобы родители хоть как-то проявляли друг к другу тепло или заботу.

У барной стойки хаотичная очередь: мужчина заказал двадцать кофе и столько же бриошей в родильное отделение. Он счастлив и раздувается от гордости. На вопрос, мальчик у него или девочка, отвечает:

— Мальчик, прямо как я! Я видел, как он родился, я взял его на руки от врача и отнес в отделение неонатологии! Я присутствовал при всех осмотрах!

Меня это трогает, хотя потом я думаю о молодой матери, которой не только пришлось приложить нечеловеческие усилия и родить ребенка, но и затем услышать, что больше всех в итоге сделал отец. Люди смотрят на него с восхищением, будто он действительно сам произвел кого-то на свет. Мне одной это кажется неуместным?

Надеюсь, мужчина не ждет, что его партнерша подарит ему что-нибудь за то, что он пожертвовал свою сперму и отнес их новорожденного сына в отделение.

Через мгновение мне становится стыдно за свои дурные мысли — и за то, что я вижу гниль даже в прекрасном моменте.

— Вы что возьмете, синьора? Я угощаю! — поворачивается ко мне новоиспеченный отец.

— Не стоит, спасибо, не беспокойтесь.

— Да что вы! Меня уже ничто не может побеспокоить с тех пор, как родился Диего!

— Если вы настаиваете, то, пожалуйста, три капучино, спасибо.

После такой любезности мне стало еще хуже — а я этого беднягу посчитала самодовольным болваном.

— Один кофе здесь, пожалуйста, а еще два приготовите через пару минут с собой? — спрашиваю я бариста. Она стучит по стойке длинными ногтями, украшенными стразами в виде цветочков. Этот звук сводит меня с ума, мне хочется их оторвать.

Все здесь счастливы, а мрачный злодей среди них я.

Я делаю первый глоток капучино, на пенке которого нарисовано безукоризненное сердечко из какао.

— Он же сладкий! — возмущаюсь я, сделав один глоток и едва сдерживаясь, чтобы не выплюнуть.

— Синьюри’, вы же не сказали, что хотите горький! Верните, я приготовлю вам новый.

Я и забыла, что в Неаполе по умолчанию кофе сладкий. Возможно, потому, что из-за горечи становится грустно и страшно, этот вариант даже и не рассматривается. Только сладкий — всегда, что бы ни случилось.

— Нет-нет, я спешу, ничего не нужно, все равно спасибо.

Оставляю еще дымящуюся чашку с сердечком на прилавке.

Все эти истории про трагедии, благодаря которым мы становимся лучше, просто ерунда. Лучше становятся те, кто уже и так хороший. В ином случае они становятся оправданием для ужасного поведения.

Беру два картонных стаканчика с капучино для мамы и тети и иду в зал ожидания.

Но там я их не вижу, все стулья пусты. Только газета, которую читала женщина рядом с тетей Пуччи, валяется скомканная на полу. Поднимаю ее, сажусь и жду их со стаканчиками в руках. Минуты проходят, нервы уже на пределе. Пытаюсь позвонить им, но никто не отвечает. Они даже не посчитали нужным предупредить — наверняка пошли купить журнал или еще что-то, а меня оставили ждать как дурочку.

Наконец я вижу дядю Джанни. Он выглядит усталым, заметно, что за все это время он глаз не сомкнул.

— Лидия, тебе лучше подняться туда.

— Дядя, что случилось? Где мама?

— Идем, идем. — Выражение его лица меняется, он пытается сдержать гримасу боли.

— Что-то с папой? Его не перевели из реанимации? Ему хуже? Разве ему не стало лучше?

Я задаю тысячу вопросов — у меня не очень получается упорядочить мысли в голове. И тут в сознании загорается лампочка. Эта мысль мне не нравится, она пронзает мне сердце. Я неуверенно шагаю, натыкаюсь на столик, капучино падает на пол, превратившись в коричневую лужу.

— Где он? — спрашиваю я, на глаза наворачиваются слезы. — Дядя, где он?

— На третьем этаже.

Бегу вперед, ищу лестницу, нахожу ее и поднимаюсь, перепрыгивая через две ступеньки. Спотыкаюсь, но страх придает сил бежать дальше.

Преодолеваю последний пролет еще быстрее, будто за мной гонятся бешеные собаки и хотят меня укусить. Оказавшись там, я с трудом пытаюсь отдышаться. Вижу маму и тетю, они стоят в обнимку. Рядом с ними двое врачей, они молчат, опустив головы.

Мне нужно подойти к ним, попросить увидеть папу, он должен знать, что я не уехала сразу после свадьбы.

Он просил меня остаться в Неаполе подольше, но я сказала, что в Триесте у меня дела. Но вот я здесь, я остаюсь. Мы успеем поболтать, попить кофе, пойдем в его мастерскую, где он хотел показать мне новую картину. Он ждал моего совета по поводу цвета неба, хотел добавить немного фиолетового, но сомневался. Красота картины зависела от этой детали, говорил он.

«Попозже», — сказала я, когда мы вернулись от портного и папа снова попросил меня заглянуть в магазинчик. Но сразу после ужина я уснула на диване.

«Давай завтра», — сказала я ему вчера утром, когда он хотел приготовить мне кофе, а я пошла к той проклятой косметологине.

Он расстроился, хотя и пытался скрыть это, но я поняла. Поняла по тому, как на секунду затуманился его взгляд.

Ненавижу себя за то, что была такой поверхностной.

Папа никогда у меня ничего не просил, и его единственную просьбу я проигнорировала.

Как только мы выберемся из этой ужасной больницы, он покажет мне свою картину, а еще мы никогда больше не будем ничего откладывать.

Мама и тетя видят меня и подходят, протягивая ко мне руки. Они крепко обнимают меня, словно сеть, поймавшая рыбу, которая теперь никогда не сможет освободиться.

— Где папа? Пожалуйста, скажите! Где он? Я хочу его увидеть.

— Лидия, папы больше нет.