Карамзин неоднократно пишет о мнительности царя Иоанна Васильевича, его боязни заговоров. Рассмотрим, были ли у царя основания опасаться за свою жизнь и жизнь своих близких?

Такие основания были. Причем всю жизнь, начиная с детства. Когда ему исполнилось 3 года, весьма странно, после короткой болезни скончался его отец. Как писал С. М. Соловьев, «умирающий Василий имел много причин беспокоиться о судьбе малолетнего сына: при малютке осталось двое дядей, которые хотя и отказались от прав на старшинство, однако могли при первом удобном случае возобновить старые притязания; эти притязания тем более были опасны, что вельможи также тяготились новым порядком вещей, введенным при Василии и отце его». «Вы бы, братья мои, князь Юрий и князь Андрей, стояли крепко в своем слове, на чем мы крест целовали», — говорил умирающий братьям; боярам он счел нужным напомнить о происхождении своем от Владимира Киевского, напомнить, что он и сын его — прирожденные государи; Василий знал, что в случае усобицы и торжества братьев могли повториться те же явления, какие происходили при деде его, Василии Темном, что тогда малюткам-детям его нельзя ждать пощады от победителя; и вот он обращается к человеку, по близкому родству обязанному и по способностям могущему блюсти за сохранением семьи великокняжеской: «А ты бы, князь Михайло Глинский, за моего сына, великого князя Ивана, за мою великую княгиню Елену и за моего сына, князя Юрья, кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал».

В семилетием возрасте Иоанна умерла его мать Елена Глинская. Она была отравлена. Похоронили ее в день смерти, что не соответствовало православным правилам. Видимо, стали проявляться признаки отравления, поэтому и стремительно похоронили. Принимать такое решение могли только руководители думы. Следовательно, они и были причастны к ее смерти. В Москве ходили слухи об отравлении Е. Глинской. Исследования ее останков подтвердили факт отравления. Юного великого князя спасала лишь непрерывная борьба между боярскими кланами.

В седьмой день после кончины Елены были схвачены наиболее близкие к Ивану и его брату конюший — боярин князь Овчина-Телепнев-Оболенский и сестра его Аграфена, нянька великого князя. Оболенский умер в заключении, а его сестру постригли и сослали в монастырь.

Лицемерие окружающих его думных бояр, изображающих угодничество перед юным великим князем во время официальных приемов и пренебрежительное отношение к нему в остальное время, разворовывание государственной казны и ценностей дворцов, не стесняясь присутствия Ивана, вызвали у него устойчивую неприязнь к думным боярам.

С. М. Соловьев: «По смерти матери Иоанн был окружен людьми, которые заботились только о собственных выгодах, которые употребляли его только орудием для своих корыстных целей; среди эгоистических стремлений людей, окружавших его, Иоанн был совершенно предоставлен самому себе, своему собственному эгоизму. С трех лет был он уже великим князем, и хотя не мог править государством на деле, однако самые формы должны были беспрестанно напоминать ему его положение; необходимо стоял он в средоточии государственной деятельности, в средоточии важных вопросов. Перед его глазами происходила борьба сторон: людей к нему близких, которых он любил, у него отнимали, перед ним наглым, зверским образом влекли их в заточение, несмотря на его просьбы; в то же время он ясно понимал свое верховное положение, ибо те же самые люди, которые не обращали на него никакого внимания, которые при нем били, обрывали людей к нему близких, при посольских приемах и других церемониях стояли пред ним как покорные слуги; видел он, как все преклонялось пред ним, как все делалось его именем и, следовательно, должно было так делаться; да и было около него много людей, которые из собственных выгод, из ненависти к осилившей стороне твердили, что поступки последней беззаконны, оскорбительны для него.

Таким образом, ребенок видел перед собою врагов, похитителей его прав, но бороться с ними на деле не мог; вся борьба должна была сосредоточиться у него в голове и в сердце — самая тяжелая, самая страшная, разрушительная для человека борьба, особенно в том возрасте! Голова ребенка была постоянно занята мыслию об этой борьбе, о своих правах, о бесправии врагов, о том, как дать силу своим правам, доказать бесправие противников, обвинить их. Пытливый ум ребенка требовал пищи: он с жадностию прочел все, что мог прочесть, изучил священную, церковную, римскую историю, русские летописи, творения святых отцов. Но во всем, что ни читал, он искал доказательств в свою пользу; занятый постоянно борьбою, искал средств выйти победителем из этой борьбы, искал везде, преимущественно в Священном Писании, доказательств в пользу своей власти, против беззаконных слуг, отнимавших ее у него. Отсюда будут понятны нам последующие стремления Иоанна, стремления, так рано обнаружившиеся, — принятие царского титула, желание быть тем же на московском престоле, чем Давид и Соломон были на иерусалимском; Иоанн IV был первым царем не потому только, что первый принял царский титул, но потому, что первый осознал вполне все значение царской власти, первый составил себе ее теорию, тогда как отец и дед его усиливали свою власть только практически».

Заговоры и измены русской аристократии следовали непрерывно одни за другими. В первый период своего правления Иоанн Васильевич предпочитал прощать изменников. Даже таких, которых немедленно казнили бы в любом другом государстве. Некоторых врагов он прощал даже дважды. Прежде чем казнить обвиненного в преступлении, Иван IV сначала проводил расследование и убеждался в его виновности. Некоторые лица, чья вина была не до конца выяснена, доставлялись для допросов в Москву или Александровскую слободу. Был пойман при попытке бегства и прощен князь В. М. Глинский. Дважды перебегал в Литву князь И. Д. Бельский, и дважды царь прощал его. Перебегал к врагу во время боевых действий боярин Колычев. Его также простил царь.

Иоанн Васильевич вместе с митрополитом Макарием составил для бояр и наместников в городах Покаянный чин. Человек, провинившийся и достойный казни, публично в церковных стенах каялся в своих прегрешениях перед царством, перед церковью. После чего его, как правило, прощали, и он продолжал служить в прежнем чине или сане.

Рассматривая документы, зафиксировавшие практику наложения наказаний Иваном IV, нигде не найдем легендарной «вспыльчивости» и «гневливости». Напротив, видны взвешенный подход и гуманное отношение царя к нарушителям царской воли.

Но дадим слово самому Иоанну Васильевичу. В послании Курбскому от 5 июля 1564 г. он писал: «Как же ты не смог понять, что властитель не должен ни зверствовать, ни бессловесно смиряться… Пойми разницу между отшельничеством, монашеством, священничеством и царской властью. Прилично ли царю, например, если его бьют по щеке, подставлять другую? Это ли совершеннейшая заповедь; как же царь сможет управлять царством, если допустит над собой бесчестие? А священнику подобает это делать — пойми же поэтому разницу между царской и священнической властью! Даже у отрекшихся от мира существуют многие тяжелые наказания, хоть и не смертная казнь. Насколько же суровее должна наказывать злодеев царская власть! …Даже во времена благочестивевших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний. Неужели же ты, по своему безумному разуму, полагаешь, что царь всегда должен действовать одинаково, независимо от времени и обстоятельств? Неужели не следует казнить разбойников и воров? …Тогда все царства распадутся от беспорядка и междоусобных браней… Ты сам своими бесчестными очами видел, какое разорение было на Руси, когда в каждом городе были свои начальники и правители, и потому можешь понять, что это такое… Немало и иных было царей, которые спасли свои царства от беспорядка и отражали злодейские замыслы и преступления подданных. И всегда царям следует быть осмотрительными: иногда кроткими, иногда жестокими, добрым являть милосердие и кротость, злым — жестокость и расправы. Если же этого нет, то он — не царь, ибо царь заставляет трепетать не добро творящих, а зло. Хочешь не бояться власти? Делай добро; а если делаешь зло — бойся, ибо царь не напрасно меч носит — для устрашения злодеев и ободрения добродетельных… Чтобы охотиться на зайцев, нужно множество псов, чтобы побеждать врагов — множество воинов; кто же, имея разум, будет зря казнить своих подданных… Не радостно узнать об измене подданных и казнить их за эту измену».

Приведем пример о первой известной попытке покушения на юного великого князя.

Великий князь в мае 1546 г. находился с войском в Коломне, готовясь к отражению набега крымского хана. Во время поездки за городом царя остановили вооруженные новгородские пищальники. Они стали ему на что-то жаловаться. Иван не стал их слушать и указал идти им к войску. Однако пищальники отказались подчиниться и оказали сопротивление княжеским дворянам, в результате схватки обе стороны понесли потери — по 5–6 человек. Кто стоял за новгородским пищальниками, неизвестно. Великий князь простил пищальников. Боярская дума обвинила в попытке организации покушения на великого князя преданного царю Ф. Воронцова и его родственника И. Кубенкова. Иоанн, как ни тяжело ему это было, утвердил приговор суда, не подозревая об истинном положении дела. Невинных спешно казнили. По существу это было предупреждение великому князю.

21 июля 1547 г. в Москве был сильный пожар, сгорела западная часть Москвы и значительная часть Кремля. Бояре через пять дней после пожара обвинили в пожаре княгиню Анну Глинскую и организовали убийство толпой дяди Иоанна — князя Юрия Глинского. Через три дня толпа пошла к княжескому дворцу в селе Воробьево с криком, чтоб государь выдал им бабку свою, княгиню Анну Глинскую, и сына ее, князя Михаила, которые будто спрятаны у него в покоях. Иоанн в ответ велел схватить крикунов и казнить, остальные разбежались.

Летописец называет виновниками выступления против Глинских — благовещенского протопопа Федора Бармина, князя Федора Шуйского-Скопина, князя Юрия Темкина, Ивана Петровича Челяднина, Григория Юрьевича Захарьина, Федора Нагого. На заседании думы 23 июня они открыто обвинили царскую родню в поджоге. В малолетство Иоанна Шуйские и их приятели сами расправлялись со своими противниками. Но Иоанн вырос, и казнь Андрея Шуйского показала, что дальнейшее самоуправство невозможно. Они начали действовать против приближенных к царю людей, таких как Глинские, не непосредственно, а провоцируя народ.

Летом 1554 г. попытался бежать в Литву, но был схвачен князь Семен Лобанов-Ростовский, активный участник всевозможных политических интриг. Он сам и вся его обширная родня — князья Ростовские, Лобановы и Приимковы — собирались перейти в подданство польскому королю и вступили с ним в переговоры, чтобы обсудить условия измены. Когда в Москву прибыло литовское посольство, князь Семен выдал ляхам секретные решения Боярской думы и посоветовал не заключать мир с Москвой, поскольку царство обеднело и царю Казань не удержать, «ужжо покинет ее».

Схваченный князь Семен сначала пытался отговориться своим «скудоумством», но в конце концов признался, что, как и многие бояре, был против присяги царевичу Дмитрию и выступал за то, чтобы наследником престола стал Владимир Андреевич. Бежать же надумал, так как испугался, что не удастся «это дело укрыть». Несмотря на признания Лобанова-Ростовского, судьи, назначенные из числа бояр, «намеренно не придали значения показаниям князя Семена насчет заговора княгини Евфросинии и знатных бояр. Главными сообщниками Семена Ростовского были объявлены княжие холопы» (Скрынников). Таким образом, несмотря на попытки сгладить эффект от показаний «скудоумного» Семена Ростовского, царь узнал о грозившей его семье опасности. Если бы царю нужен был повод, чтобы разделаться с заговорщиками, то лучшего и искать не стоило. Тем более что незадолго до того умер при очень загадочных обстоятельствах маленький Димитрий, которого якобы случайно уронила в реку кормилица. Потеря первенца, казалось, могла бы пробудить в сердце Иоанна «дремлющую» месть. Будучи «жестоким тираном» (каким пытаются нам его представить), что должен был сделать царь со злоумышленниками?

Казнить Лобанова-Ростовского государь имел законное право: суд Боярской думы приговорил перебежчика к смерти. Но царь Иоанн был милосерден. После ходатайства митрополита Макария он помиловал князя и отправил его не на плаху, а в Белоозеро — место ссылки знатных особ, где они могли неплохо устроиться, жить с семьями и множеством слуг. Остальные участники заговора, видимо, прикрытые от государева гнева покровителями и неправедными судьями, не испытали никаких неприятностей и остались на своих высоких постах. Двоюродного брата, князя Владимира Старицкого, царь не только не покарал, но и в 1554 г. составил завещание, по которому Владимир Андреевич назначался, в случае смерти государя, правителем при малолетнем наследнике престола.

7 августа 1560 г. умерла царица Анастасия. Как считал царь (и его подозрения подтвердились современными исследованиями), царицу отравили. Под подозрение попали Адашев, Сильвестр и княгиня Евфросиния Старицкая. Для вынесения приговора был созван специальный собор бояр и духовных лиц. Митрополит Иоанн (Снычев) отмечает: «Произведенное дознание показало, что нити заговора тянутся к опальным вельможам — Адашеву и Сильвестру. […] Смерть царицы, по замыслу отравителей, должна была положить конец высокому положению при дворе ее братьев (Захарьиных), в которых видели опасных конкурентов в борьбе за власть». Следует отметить, что через Анастасию и ее братьев царь получал информацию, отличную от той, которой его снабжали Адашев как глава Челобитного приказа и иные сторонники боярской партии. Один из Захарьиных руководил Разбойным приказом и был достаточно информированным. Иноземцы отмечали, что в окружении царя опасались Анастасии.

И опять Иоанн пощадил жизнь заговорщиков. Сильвестр сам ушел в монастырь в Соловки, а Алексей Адашев взят под стражу в Дерпте, где и умер вскоре естественной смертью от горячки, лишив будущих историков возможности лишний раз позлословить о «терроре» и «жестокости» царя. На похоронах Анастасии собралось небывало много народа. Похоронная процессия двигалась среди огромного количества людей, пришедших проводить ее. И это была не только дань людей за ее помощь тем, кто по разным причинам не мог сам содержать себя, но и сопереживание, сочувствие глубоко уважаемому и почитаемому царю.

В 1563 г. Иоанн узнает о новых «великих изменных делах» князя Владимира Старицкого и его матери, княгини Евфросиньи. Царь вынужден был принять меры для обеспечения собственной безопасности. Он заменяет всех ближних людей Владимира Андреевича на своих доверенных лиц, обменивает его удел на другой и лишает двоюродного брата права жить в Кремле. Иоанн составляет новое завещание, по которому Владимир Андреевич хотя и остается в опекунском совете, но уже рядовым членом, а не председателем, как раньше. Такие меры нельзя назвать даже суровыми, они были просто адекватной реакцией на опасность. Уже в 1566 г. отходчивый царь прощает брата и жалует его новыми владениями и местом в Кремле для постройки дворца. Когда в 1567 г. Владимир вместе с Боярской думой вынес обвинительный приговор Федорову-Челяднину и остальным своим тайным сообщникам, доверие к нему Иоанна возросло еще больше. Весной 1569 г. царь поручил ему командование армией, отправленной на защиту Астрахани.

Постоянные противники России — Польша и Великое княжество Литовское, а после их объединения Речь Посполитая — вели антироссийскую пропаганду не только в своих странах, но и в России. Подкупом и пропагандой их агенты стремились создать среди боярства оппозицию Иоанну Васильевичу с целью отстранения его от власти и возведения на русский престол князя Владимира Старицкого, противника как царских реформ, так и стремления Иоанна Васильевича к выходу на Балтику. Для этого использовались родственные связи русской и литовской аристократии. В 1566–1567 гг. были перехвачены письма ко многим знатным подданным Иоанна от польского короля и от литовского гетмана. Среди них оказалось и письмо конюшему И. П. Федорову-Челяднину, чей чин делал его фактическим руководителем Боярской думы и давал ему право решающего голоса при выборах нового государя. Вместе с ним письма из Польши получили князь Иван Куракин-Булгачев, три князя Ростовских, князь И. Д. Бельский и некоторые другие бояре. Из них только Бельский не вступил с Сигизмундом в самостоятельную переписку и передал царю Иоанну письмо, в котором польский король предлагал князю Ивану Дмитриевичу обширные земли в Литве за измену русскому государю. Остальные адресаты Сигизмунда продолжили письменные сношения с Польшей и составили заговор, ставящий своей целью посадить на русский престол князя Владимира Старицкого.

Как пишет доктор исторических наук Ю. Е. Кондаков, крупные чиновники избегали казни даже в том случае, если сами сознавались в покушении на цареубийство и измену. Например, в 1546 г. заслуженного возмездия избежал окольничий И. П. Федоров-Челяднин (живописную иллюстрацию казни которого «журналист» Л. Романовичев привел в своей статье), после инцидента на Коломенской дороге признавшийся в участии в заговоре на цареубийство. Он был сослан на Белоозеро, а позднее и возвращен ко двору. И уже в 1547 г. сей достойный муж в числе прочих бояр на заседании думы обвинил родню царя в поджоге столицы! (Тогда погибли около 3 тыс. человек, еще больше остались без крова.) 15 сентября 1562 г. — в разгар Ливонской войны! — тот же И. П. Федоров-Челяднин, русский наместник в Ливонии, получил от литовского гетмана Г. А. Ходкевича предложение о перемирии. И вот этот боярин своей властью, без санкции царя, отдал приказ о временном прекращении в Ливонии боевых действий: «И мы ныне для доброго дела… государя своего воеводам по городом Ливонския земли… заказали, чтоб вашего государя людем войны никоторыя не чинили до государева указа…» А Федорова-Челяднина никто расстреливать на месте и сажать на кол не стал, несмотря на очевидное недовольство Ивана Грозного принятым решением. Более того, царю пришлось искать способ отменить перемирие без урона для авторитета боярина. Мало того — практически тогда же, в феврале 1563 г., сразу после взятия русскими Полоцка, очень похожие переговоры Литовской рады с главой Боярской думы И. Д. Бельским заканчиваются очень похожим перемирием на условиях статус-кво. И царь Иван вынужден был принять это решение «за боярским челобитьем», что зафиксировано в посольских книгах.

В конце лета 1569 г. новгородский помещик Петр Иванович Волынский, близкий двору князя Старицкого, сообщает царю о новом заговоре. Суть заговора — царский повар, подкупленный князем Старицким, отравляет Иоанна ядом. Князь Владимир Старицкий, возвращающийся из похода, имея в своем распоряжении значительные воинские силы, уничтожает опричные отряды, свергает малолетнего наследника и захватывает престол. Ему должны были помочь заговорщики в Москве, в том числе и знатные опричники, а также боярская верхушка Новгорода и польский король.

После победы князь Владимир должен был передать Польше Псков и Новгород, а новгородская знать получила бы вольности польских магнатов. Многие историки не верят в этот заговор, но Валишевский утверждает, что Владимир Андреевич действительно вел преступные переговоры с Сигизмундом, а в Новгороде был найден текст договора изменников с Польшей, на котором стояли подлинные подписи архиепископа новгородского Пимена и многих именитых новгородских граждан. Было установлено участие в заговоре близких к царю московских бояр и чиновников: Вяземского, Басмановых, Фуникова и дьяка Висковатого.

В конце сентября 1569 г. царь вызвал к себе Владимира Старицкого, после чего, по словам Валишевского, князь навсегда исчезает из поля зрения историков: «Был ли он задушен, обезглавлен или отравлен ядом… — неизвестно, свидетельства не согласуются». Поэтому каждый историк по своему вкусу описывает его кончину. Ливонские проходимцы Таубе и Крузе сообщают, что вся семья князя Владимира была полностью уничтожена. Карамзин, склоняясь к их версии, все же исключает дочерей из числа жертв, но красочно описывает смерть двух сыновей и супруги князя. У историка Кобрина выпили яд сам Владимир, его жена и дочь. Костомаров ограничивается двумя жертвами, князем и его женой, заметив, что единственный сын и две дочери Владимира были живы через несколько лет после описываемых событий, поскольку известно, что в 1573 г. царь вернул сыну князя Владимира, Василию, отцовский удел, а дочь, Мария Владимировна, в мае 1570 г. стала супругой герцога Магнуса.

Во время ухода хана Девлет-Гирея от Москвы в 1571 г. к нему пытался перейти мурза Абысланов, находившийся на царской службе. Пойманный русской заставой, он признался в том, что послан к Девлет-Гирею воеводой И. Ф. Мстиславским с предложением во время нового похода сдать Москву. Глава Земской думы был арестован и признался во всем и обещал впредь верно служить царю и его детям. За князя вступились опричные и земские воеводы, сражавшиеся под его руководством. Трое знатных воевод поручились за опального князя, обещая в случае его новой провинности выплатить залог. Царь освободил князя и направил его наместником в Новгород.

Ряд участников заговора Старицкого, в том числе князь Иван Куракин, по ходатайству иерархов церкви были прощены. Князя Куракина царь даже назначил воеводой города Вендена. Однако когда Венден осадили поляки, Куракин вместо организации обороны города запил и сдал город. Только тогда Куракин по приговору Боярской думы был казнен.

С. М. Соловьев (68, гл. 4) отмечает, «что в последние восемь лет его [Иоанна IV] жизни мы не встречаем известий о казнях».

Еще в августе 1582 г. папский легат (посол) А. Поссевино в отчете Венецианской синьории заявил, что «московскому государю жить не долго». Такое утверждение тем более странно, что, по словам Карамзина, до зимы 1584 г., то есть еще полтора года после «пророчества» Поссевино, у царя не было заметного ухудшения здоровья. Чем можно объяснить уверенность иезуита в скорой смерти царя? Только тем, что он знал, кто и как травит царя.

Первое упоминание о болезни царя появилось 10 марта 1584 г., когда на пути к Москве остановили литовского посла «в связи с государевым недугом». 16 марта наступило ухудшение, царь впал в беспамятство, однако 17 и 18 марта ему полегчало от горячих ванн. 18 марта «в третьем часу дня» царь принял лечебную ванну, после которой почувствовал облегчение. Всю вторую половину этого дня царь в присутствии многочисленных официальных лиц занимался своим завещанием. Но после полудня 18 марта царь умер. Тело государя распухло и дурно пахло «из-за разложения крови».

Царь болел около 10 дней, и перед смертью у него проявились признаки отравления парами ртути: распухшее тело и дурной запах говорят о дисфункции почек, на которые пары ртути действуют в первую очередь, что приводит к прекращению выделений из организма. Теплые ванны способствовали частичному освобождению организма от вредных веществ через поры кожи, и поэтому после них царь чувствовал некоторое облегчение. Но улучшение самочувствия Грозного не устраивало тех, кто стремился к его смерти, и, как пишет Дж. Горсей, Иоанн был якобы удушен. Однако Скрынников склоняется к тому, что данное место у Горсея неверно переведено на русский: царь был не удушен, а «испустил дух».

Итак, у Иоанна Васильевича основания для мнительности были. Вопреки использованной Карамзиным версии Поссевино, что Иоанн Васильвич убил своего сына, царевич Иван был также отравлен.

Специальной комиссией Министерства культуры СССР в 1963 г. было принято решение провести исследование останков царевича Иоанна и «подтвердить или отвергнуть версию сюжета знаменитой картины И. Е. Репина, на которой изображено убийство Иваном Грозным своего сына ударом металлического посоха в область головы».

С мая 1963 по ноябрь 1965 г. в Институте судебной медицины СССР и в Лаборатории Института этнографии проводились химические анализы, патологоанатомические и антропологические исследования, рентгеноскопия скелета. Полученные результаты позволили сделать вывод: никаких открытых черепно-мозговых травм накануне смерти у царевича Иоанна не было. Смерь царевича наступила в результате отравления ядом. «При исследовании волос, извлеченных из саркофага Иоанна Иоанновича, крови не обнаружено». Подлинная причина смерти царевича Иоанна — отравление ядом: «при химическом анализе порошкообразной массы (т. е. тлена — истлевших органов и тканей человеческого организма), костей, волос и ногтей <…> найден мышьяк <…> 267 мкг (на 100 грамм веса)». В 9-м пункте: «Результаты исследования тех же объектов на соединения ртути показали <…> 1333 мкг ртути (на 100 грамм веса)». Для сравнения: смертельная доза (т. е. количество яда, которое приводит к неизбежному летальному исходу) ртути — 40 мкг/100 г массы тела, а мышьяка — 80 мкг/100 г массы тела.

Таким образом, содержание ртути в останках царевича Иоанна превышает смертельно допустимую дозу в 33 раза (!), а мышьяка — в 3,34 раза. Следовательно, по поводу «откуда ни возьмись взявшейся болезни» можно сказать определенно: это было отравление сулемой (хлоридом ртути HgCl₂). Смерть, вызванная ртутью, мучительна, а доза, вызывающая такой исход, не превышает 40 мкг/100 г массы тела. Царевич Иван так же, как и его отец, болел около десяти дней, ухудшение состояния его здоровья тоже наступило неожиданно, в пути.

Основанием для обвинения царя в убийстве своего сына явился слух о ссоре отца с сыном. Однако в летописи (Псковская третья) ссора датируется 7089 г. (с 01.09.1580 г. по 01.09.1581 г.), а смерть — 7090-м (с 01.09.1581 г. по 01.09.1582 г.). Летописи не связывают ссору царевича с отцом с его смертью. В Московском летописце под 7090 г. (летописи цитируются по Полному собранию русских летописей): «преставися царевич Иван Иванович»; в Пискаревском летописце: «в 12 час нощи лета 7090 ноября в 17 день: преставление царевича Ивана Ивановича»; в Новгородской четвертой летописи: «Того же (7090) года преставися царевич Иван Иванович на утрени в Слободе…»; в Морозовской летописи: «не стало царевича Ивана Ивановича». Во всех этих летописях нет и намека на убийство.

Исследования останков Елены Глинской — матери Иоанна Васильевича, его жен, дочери малютки Марии и сына Федора Ивановича, показывают, что все они были отравлены. Обобщенные результаты исследований приведены в приложении 3. Последней жене, Марии Нагой, вовремя дали противоядие. Это свидетельствует о том, что семья Грозного царя на протяжении нескольких десятилетий была жертвой отравителей из самого близкого окружения.

И в их безвременной кончине чувствуется одна и та же рука.

Все жены Иоанна Васильевича похоронены в женском Вознесенском монастыре. Там имеются захоронения Анастасии Романовой, Марии Темрюковны, Марфы Собакиной и Марии Нагой — тех женщин, с которыми Церковь венчала царя Иоанна и которые, следовательно, были общепризнанными царицами.

Подозрительной является и смерть последнего сына царя — Дмитрия. Расследование его гибели, произведенное под руководством князя Василия Шуйского, старого противника Ивана Васильевича, вызывает сомнения. Результат его расследования всем известен из школьных учебников — случайное самоубийство из-за припадка, во время игры в ножички. Однако люди, находившиеся во дворе, обвинили в убийстве царевича дьяка, присматривающего за царевичем, и его сыновей и убили их. По результатам расследования убийства дьяка как государственного человека были казнены более десяти человек, в том числе два дяди царевича. Более 100 человек сосланы в удаленные места, причем предварительно у них вырвали языки. Листы протоколов допросов подклеивались один к другому в свиток. На местах склеивания обычно с обратной стороны ставилась подпись писавшего, чего не было сделано на таких важных документах (эти протоколы сохранились).

Василий Шуйский, после смерти Бориса Годунова, официально в специальном послании сообщил, что царевич Дмитрий был убит по указанию Бориса Годунова. Когда Шуйский говорил правду, неизвестно, подозрения в убийстве и последнего сына первого русского царя остаются.

Джером Горсей рассказывает: «Однажды… кто-то застучал в мои ворота в полночь… Я увидел при свете луны Афанасия Нагого, брата вдовствующей царицы, матери юного царевича Димитрия, находившегося в 25 милях от меня в Угличе. „Царевич Дмитрий мертв! Дьяки зарезали его около шести часов; один из его слуг признался на пытке, что его послал Борис; царица отравлена и при смерти, у нее вылезают волосы, ногти, слезает кожа. Именем Христа заклинаю тебя: помоги мне, дай какое-нибудь средство! Увы! У меня нет ничего действенного“. Я не отважился открыть ворота, вбежав в дом, схватил банку с чистым прованским маслом… и коробку венецианского териака (целебного средства против животных ядов). „Это все, что у меня есть. Дай Бог, чтобы это помогло“. Я отдал все через забор, и он ускакал прочь. Сразу же город был разбужен караульными, рассказавшими, как был убит царевич Дмитрий».

Царица Мария выжила, хотя ее останки содержат дозу ртути, в 15 раз превышающую норму. Вероятно, помогли лекарства Горсея (см. приложение 3).

Первый российский историк В. П. Татищев в убийстве царевича Дмитрия обвиняет Б. Годунова. Он пишет: «Мая 15 числа по наущению Бориса Годунова убит на Угличе царевич Дмитрий Иванович от Кочалова, Битяговского и Волохова. В том же совете с Годуновым был и Андрей Клешнин, научив, отправил Битяговского. Годунов, получив сие извесьтие, закрывая свой обман, с великою печалию донес государю и советовал о том разыскивать. Ради чего послал князя Василия Ивановича Шуйского да с ним сообщника своему обману окольничего Андрея Клешнина. Когда же оные приехали на Углич, Шуйский, не убоясь страшного суда Божия и забыв свое государю в верности крестное целование, угождая Годунову, не только бывший обман закрыл, но и сверх того многих верных царевичевых перепытали и казнили безвинно. Возвратясь же в Москву, донесли государю, якобы царевич, был болен, сам себя зарезал небрежением матери и его ее родственников Нагих. Потому брата ее Михаила и других Нагих, в Москву взяв, жестоко пытали и, отобрав имение, разослали в ссылки. Мать же царевича царицу Марию, постригши, нарекли Марфою и сослали в Пустоозеро, а город Углич за то, что убили убийц царевича, велели разорить. А оставшимся убийцам, мамке и наследникам убитых, как верным слугам, даны деревни» (53). Отметим, что Татищев имел возможность использовать материалы, не дошедшие до более поздних историков.

Высказывается также предположение, что Борис Годунов явился и автором слуха о многих женах Иоанна Васильевича. Поскольку в случае смерти болезненного царя Федора Иоанновича единственным преемником его был царевич Дмитрий, то есть он был препятствием на пути Годунова к царской власти, поэтому и был запущен слух, что Мария Нагая является шестой женой Иоанна Васильевича и, следовательно, незаконной, и Дмитрий не может наследовать престол.

Принципиальным моментом в четвертом браке царя является то, что благословение на него дал не митрополит, а Священный собор Русской православной церкви. Именно Церковь венчала царя с Марией Нагой. А потому, делая какие-либо суждения по данному вопросу, следует быть крайне осторожными, т. к., ставя под сомнение законность брака государя с Марией Нагой (это делают те, кто говорит о пяти, семи «женах» царя, которые якобы были у него до Марии Нагой), можно похулить не столько царя Иоанна, царицу Марию и св. царевича Димитрия, сколько Бога (Который Своею Благодатию совершает Таинство) и Церковь Христову (через которую действует Господь, изливая в Таинствах Благодатные Дары). Так пишет митрополит Иоанн.

Поэтому Церковь не поддержала Годунова, так как собором высших иерархов Церковью третий брак царя был признан несостоявшимся, и ему разрешен его брак с Марией Нагой. Поэтому и убрали царевича Дмитрия. Однако слух о многоженстве Иоанна Васильевича проник в XIX и XX вв., причем некоторые историки и литераторы довели количество супруг до восьми и более. А на Западе и поныне пишут, что Иван Грозный имел тысячу наложниц, а детей от них собственноручно и убивал. Так преломилась в западных фантазиях царская женитьба на Марфе Собакиной, когда невеста царю выбиралась из многих претенденток.