Первый русский царь Иоанн Васильевич в большинстве исторических материалов стран Западной Европы, таких как Польша, Литва, Ливония, которая была частью Германской империи, Дания и Швеция, регулярно воевавших с Русью, показан жестоким, хитрым, коварным человеком с садистскими наклонностями, который является порождением дикого варварского народа, угрожающего мирной культурной Европе. В более поздние времена к имени Иоанна Васильевича в Европе стали добавлять определение «terrible», которое переводится как «ужасный, страшный».

На Руси в XVI–XVII вв. к имени царя Иоанна Васильевича не добавляли определение «Грозный». Даже противники называли его «великий князь», «государь», «Иоанн Васильевич» или просто «царь». В некоторых текстах и преданиях того времени встречаются выражения «грозен царь, но справедлив» и «грозный царь Иоанн Васильевич». Отметим, что выражение «грозный» не соответствует слову «ужасный». На Руси оно имело существенно другое значение. В книге Домострой, получившей распространение при Иване Грозном, сказано, что отец — глава семьи — должен для всех членов семьи быть «грозным» и наказывать их за провинности даже плетьми «нежно, но больно». На Руси Иваном Грозным называли деда первого царя — великого князя Ивана III (тоже Ивана Васильевича), причем с восемнадцатилетнего возраста. Впервые дополнение «Грозный» к имени царя Иоанна Васильевича применил первый русский историк В. Н. Татищев. Выражение в народных преданиях «грозен царь Иоанн Васильевич» он превратил в «царь и великий князь Иоанн Васильевич Грозный». Карамзин своим сочинением распространил имя первого русского царя — «Иван Грозный». Он же первым назвал первого русского царя Иваном IV, что является не совсем верным. Иоанн Васильевич как царь был первым. Как великий московский князь он был четвертым Иваном. Но главный титул Иоанна Васильевича — царь, а великий князь — дополнение, причем оно было не одно.

Представление русского царя Ивана Васильевича как изверга и тирана, уничтожающего свой народ, подвергающего изощренному умерщвлению как пленных, так и мирный народ захваченных земель, исходило и исходит из политики западноевропейских государств по отношению к России не только в годы его правления, но и в настоящее время.

Авторство первых печатных обвинительных, по существу клеветнических, материалов против Ивана IV принадлежит полякам.

В Польше начиная с XV в. считали, что летописные поляне, создавшие первое Киевское княжество, являются поляками, и первый киевский князь Кий — «из полян» — предок поляков. Следовательно, приднепровские земли, как и остальные, ранее входившие в состав Великого Киевского княжества, должны принадлежать Польше. Это служило теоретическим обоснованием к захвату Польшей земель на востоке.

В XIV в. Польша захватила Галицию. После Люблинской унии 1569 г. произошло объединение Польши и Литвы, возникло государство — Речь Посполитая. Характерной чертой этого государства было минимальное число общегосударственных институтов. Каждая из его составных частей — Польша и Литва — сохранили свои системы должностей, свои армии и финансы. Единственными общегосударственными институтами были королевская власть и высший орган государственной власти — сейм. При этом киевские земли из великого Литовского княжества были включены непосредственно в состав Польши (под давлением поляков и обещанием распространения прав польской шляхты на дворянство Литовского княжества). Поэтому польская интеллигенция и поныне считает, что Россия в результате раздела Польши в конце XVIII — начале XIX вв. незаконно захватила польские владения (украинские, белорусские и литовские земли), законно присоединенные к Польше еще в XVI в. С включением в состав Польши Приднепровья начались полонизация его населения и активная антирусская пропаганда.

Великое Литовское княжество, после татаро-монгольского нашествия, воспользовавшись раздробленностью Руси на удельные княжества (к походу Батыя их было уже 120) и тем, что Батый разгромил наиболее сильные русские княжества, постепенно подчинило все Приднепровье. Литовское княжество превратилось в литовско-русское княжество, в котором государственным языком стал русский, а правящей династией — Гедиминовичи, литовско-русские по происхождению. Гедиминовичи были связаны родственными узами с тверскими, московскими, рязанскими и другими княжескими родами. Однако у них сохранилось стремление к увеличению своих земель за счет восточных соседей. Гедиминовичи претендовали на Псков и Новгород с их землями. Нередко из Гедиминовичей избирались и новгородские, и псковские князья. Но они были именно избираемыми, договорными князьями на конкретный срок, не имеющими права на наследование власти и распоряжение землей. Следует отметить, что Гедиминовичи по женской линии являлись потомками киевской княжеской династии. Они считали это достаточным основанием для претензий на объединение Руси под своим началом.

Великий московский князь Иван III, добавив к титулу — великого князя титул «государь всея Руси», объявил о своих правах на все территории, населенные русским народом, в том числе и на русские земли, ранее захваченные Литвой, Польшей и Венгрией. Русские делегаты на мирных переговорах 1503–1504 гг. с германским императором от имени Ивана III заявили, что не может быть подписан «вечный мир» с Великим Литовским княжеством, пока под властью литовских князей остаются русские земли. «Ано не то наша отчина, кои города и волости ныне за нами: и вся Русская земля, Киев и Смоленск и иные городы… з божьею волею, из старины, от наших прародителей наша отчина» (54). Политику Ивана III продолжили и Василий III, и царь Иван Васильевич. Они постепенно возвращали западные русские земли.

Рассмотрим обстановку на западе и северо-западе Московского княжества.

На пограничные северо-западные русские земли совершали набеги ливонские рыцари, доходившие порой до Пскова и Великих Лук.

На Новгород претендовали и шведы, забывшие времена Александра Невского. Они объявили, что Швеция имеет права на новгородские земли, так как Рюрик, призванный на княжение новгородцами, был шведом, что именно он создал Новгородское княжество.

Европа в XIII в. была охвачена страхом перед неудержимыми ордами Чингисхана. Только его смерть и последующая борьба за власть между его потомками успокоили западные народы, но опасения остались. Распад Золотой Орды снял эту потенциальную угрозу. У правителей Европы появились перспективы проникновения в Восточную Европу и ее колонизации. Однако возникновение на обломках Золотой Орды Московии, как на Западе называли Русь, и ее стремительное расширение, покорение Казанского и Астраханского ханств и Ногайской Орды и продвижение на запад, к Балтийскому морю, не только нарушили их намерения, но и снова вызвали страх перед возможной угрозой с Востока.

Этот страх и стремление к захвату новых земель уже в Восточной Европе (как ранее в Азии и Америке) толкали правителей европейских государств к проведению политики, препятствующей развитию и укреплению Руси. Информационная война не является детищем XX в. Она появилась тысячелетиями раньше.

Правителям Европы для ведения вооруженной борьбы против Московского государства, получения ресурсов для ее ведения, консолидации и мобилизации населения требовалось проведение определенной антимосковской пропагандистской кампании. Особенно это было важно для Польши, где шляхетство играло большую роль. Король Польши, чтобы получить средства для ведения войны, должен был убедить шляхту в ее необходимости. Статья 4 Генриковых артикулов — главных государственных законов Речи Посполитой — определяет обязательство со стороны короля: «…мы не должны ничего начинать без позволения всех сословий на сейме» (54, стр. 124). А чтобы убедить сейм выделить средства на ведение войны с Россией, необходимо внушить своему населению, что Россия — враг Речи Посполитой, а ее царь — тиран и злодей, уничтожающий свой народ, мечтающий об освобождении от его власти.

В Польше и Литве с целью дискредитации Ивана Грозного начали печатать листовки («легкие листки») с клеветническими материалами как на русского царя, так и на русский народ в целом. Первые листки против Ивана Грозного появились в 1561 г., во время войны с Ливонией за выход России к Балтийскому морю. Писались они в Ливонии, а издавались в Нюренберге (Нюрнберге). Вскоре подобные листки стали издавать в Саксонии и Польше, в которой появилась первая в истории походная типография. Польские листовки печатались на нескольких языках и рассылались по всей Европе. В них московиты (так на Западе называли наших предков) изображались как дикие варвары, назывались «еретиками и схизматиками московитами», а русский царь сравнивался с Иродом.

Измышления европейских пропагандистов о массовом уничтожении царем русских людей, особенно в северо-западной части Руси, имело еще одну цель — убедить возможных наемников в том, что Русь обезлюдела и не может быть серьезным противником. Значительную часть войск Ливонии и Польши составляли наемники, преимущественно из мелких германских государств, всегда готовых воевать со слабым противником. Подобными наемниками были и авторы антироссийских сочинений Таубе, Крузе, Штаден и другие.

В Европе стало модным придумывать и распространять разные вымыслы о Московии и о ее государе. Так, например, курфюрст саксонский Август I писал, что у русского царя был гарем из 50 женщин, а надоевших ему он предавал мучительной казни. Позднее западные ненавистники русского царя «царский гарем» довели до 2 тыс. человек. Известно, что для выбора невесты для царя были привезены в Москву много молодых девушек из дворянских и боярских семей. Вот их-то западные борзописцы и объявили царским гаремом. Подобным содержанием были наполнены и другие листовки с соответствующими им рисунками. Именно с этого времени в Европе и началось создание негативного образа России и ее царей. Приведем один из образцов подобного творчества — гравюру XVII в. «Иван Грозный казнит Иоганна Бойе, наместника Вейзенштейна».

Однако известный польский историк, экономист и публицист Казимир Валишевский (1849–1935) выяснил, что Иоганн Бойе, плененный в ходе Ливонской войны, не был казнен, а благополучно жил в Подмосковье в выделенном ему имении. Причем состоял в переписке со своим братом и не жаловался на условия проживания.

Антироссийская пропаганда, начатая во времена Ивана Грозного, не прекращалась и в более поздние времена вплоть до настоящего времени, хотя и несколько уменьшалась после освобождения Европы от Наполеона и фашистов. Фантазия сочинителей лжи о России не знала и не знает пределов и моральных норм. Небылицы про первого русского царя в XVI в. часто сочиняли люди, никогда не бывавшие в России, а в последующие века, вплоть до нашего времени, их вымыслы уже публиковались как подлинные факты. Подобное антироссийское творчество продолжалось и в последующем. Достаточно вспомнить распространявшееся в Европе фальшивое «завещание Петра I», в котором он якобы ставит перед потомками задачу покорения всей Европы и завоевания господства над миром. Да и в настоящее время каких только грехов ни возводится на нынешнюю Россию. Осуждаются все ее действия по защите своих государственных интересов.

Антироссийскую пропаганду всегда поддерживал Рим. Русская православная церковь обвиняла католическую церковь в отходе от заветов Христа и апостолов христианства, не признавала верховенство Ватикана и препятствовала расширению его влияния на Восток. В то же время Русская церковь не препятствовала проведению мусульманских обрядов. Иоанн Васильевич после покорения Казани категорически запретил насильственную христианизацию местного населения.

Нападки на русского царя резко активизировались после выдвижения его частью польского шляхетства (преимущественно среднего и мелкого) на польский престол. Поддерживали кандидатуру Ивана Грозного и некоторые польские магнаты. Они рассчитывали, что в случае объединения Руси, Польши и Литвы приобретут большую власть и влияние. Но большинство польской и литовской аристократии были настроены против русского царя. Они-то и обеспечили изготовление и распространение материалов, порочащих Ивана IV, в том числе и выполненных князем Андреем Курбским, который изменил и Ивану IV, и Руси.

А. Курбский присоединился к антимосковской компании еще до смерти польского короля Сигизмунда. Вначале его сочинения распространялись как письма к царю. Затем была издана книга Курбского «История о великом князе Московском». Российский и советский историк С. Ф. Платонов называет эту книгу умным памфлетом, направленным на обработку общественного мнения в Польше и Литве. Он подчеркивает, что «это памфлет, а не история, и верить его автору на слово нельзя». Целью «памфлета» Курбского, предназначенного для распространения в Польше и Литве, было оправдаться за свою измену и оттолкнуть от Ивана Грозного его польских сторонников, а также не допустить избрания Ивана IV польским королем. Кандидатуру Ивана Васильевича или его сына на королевский престол в Польше и великокняжеский — в Литве стали рассматривать сразу, как только стало ясно, что Сигизмунд не сможет оправиться от болезни (56). Исследователи как «писем» Курбского, так и его «Истории…» обращают внимание на то, что в них часто встречаются полонизмы и слова и выражения западно-славянского происхождения, не используемые в Московской Руси, например «рада», «место» (город) и другие. Это свидетельствует об участии в их написании или редактировании поляков или людей западнорусского происхождения.

Литератор И. М. Карамзин (1766–1826), официально назначенный императором Александром I историографом России, при описании времен Ивана Грозного использовал сочинения А. Курбского, а также материалы лифляндцев Иоганна Таубе и Элерта Крузе, изменивших вначале Ливонии, перейдя на русскую службу, а затем и Ивану Грозному. В Польше, с целью получения дворянства, они выдавали себя за бывших опричников. (Опричники комплектовались из дворян, поэтому Таубе и Крузе получили приставку «фон».) Следует упомянуть также шляхтича Шлихтинга, немца Генриха Штадена, папского посла Антонио Поссевино. Поссевино, не сумев склонить Ивана Грозного к унии с католической церковью и вступлению в войну с Турцией, выдумал известную легенду об убийстве Иваном своего сына. Н. М. Карамзин творения таких современников Иоанна Васильевича, представлявшие собой смесь лжи, полуправды и правды, преподносит как подлинные факты, как свидетельства очевидцев. В своих сочинениях Карамзин также использовал и антироссийские пропагандистские вымыслы иностранцев, не знавших России и никогда не бывавших в ней, но весьма способных к сочинительству небылиц.

Внедрение в России лжи об Иване IV как тиране и изверге, придуманной в Западной Европе, и началось с Карамзина. Сам Карамзин писал: «Добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти… Народ… чтил в нем знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования» (36). Из неизвестных нам соображений он решил исправить народную память и распространить в России западноевропейскую версию о первом русском царе. Видимо, поэтому и были изданы на Западе сочинения Карамзина, почти сразу после издания их в России. А была ли «худая слава в народной памяти». В русских преданиях, как уже говорилось, царь Иоанн — защитник народа, строг, но справедлив, таким же он показан и в летописях. В Псковской третьей летописи первый русский царь назван так: «благочестивый царь и великий князь Иоанн Васильевич». Новопоставленный Филарет — Патриарх Московский и всея Руси, в своей первой речи обращаясь к царю Михаилу Федоровичу, называет Ивана Грозного «благочестивый великий Государь Царь и Великий князь Иван Васильевич, всея Руси Самодержец». То есть и Церковь спустя поколение после смерти Ивана Васильевича отзывалась о нем хорошо, а некоторые приходы отнесли его к местночтимым святым.

Н. М. Карамзин описывал царствование Ивана Грозного не как историк, а как литератор, причем литератор предвзятый, тенденциозный, основывающийся на материалах, негативно оценивающих и искажающих деятельность Ивана IV. Приводя ту или иную информацию, он не только не всегда указывал ее источник и не проверял ее достоверность, но нередко и сам ее выдумывал, воздействуя на эмоции читателя, создавая впечатление ее достоверности. Впрочем, он и не скрывал своего отношения к вымыслам. В предисловии к «Истории…» Карамзин пишет: «И вымыслы нравятся. Но для полного удовольствия должно обманывать себя и думать, что они истина».

Отметим, что материалы для Карамзина в архивах Министерства иностранных дел подбирал Малиновский, потомок А. А. Адашева. Отсюда, видимо, следует и восхваление Карамзиным Адашева, и преувеличение его роли. Впрочем, некоторые наши современники пошли дальше Карамзина и придумали уже и Правительство Адашева.

Современник Карамзина русский историк Н. С. Арцыбашев (1773–1841) в своих «Замечаниях на „Историю Карамзина“» показал крайнюю недостоверность источников, использованных Карамзиным, и в первую очередь — сочинения князя Курбского. Свои замечания Н. С. Арцыбашев опубликовал в журналах «Московский вестник», который был вскоре закрыт, и в «Вестнике Европы».

8 июня 1818 г. Арцыбашев в письме к Д. И. Языкову выражает свое впечатление от знакомства с книгой Карамзина: «Третьего дня получил я „Историю“ Карамзина, разрезал листы ее с жадностью и принялся читать со вниманием. Что ж представилось глазам моим? Ей-ей, не верю еще до сих пор сам себе — безобразное смешение посторонщины, недоказательности, безразборности, болтливости и преглупейшей догадочности!.. Тщетно целый век ученые старались очистить историю русскую от нелепостей! Является дурачина и вводит их еще в большем свете… Вот тебе историограф и давно ожиданная история! Читай, народ русский, и утешайся!.. Что подумают о нас народы просвещенные, когда с критикой прочтут ее? По милости старой ключницы, которая, сидя на печи, давила тараканов и всенародно рассказывала глупые сказки, сочтут и нас сказочниками. У меня сердце кровью обливается, когда я об этом подумаю» (3).

Н. С. Арцыбашев излагал свои «Замечания» достаточно конкретно. Он указывал том и страницу «Истории», приводил цитату из основного карамзинского текста, сопоставлял ее с текстом карамзинских «Примечаний». Затем он цитировал опубликованные в тот момент источники и делал выводы: здесь Карамзин фантазирует, здесь искажает текст, здесь умалчивает, здесь говорит как о точно установленном то, что можно лишь предполагать, здесь такие-то данные можно истолковать по-иному. Н. С. Арцыбашев пишет, что у Карамзина «поставлены годовые числа иногда на удачу». Николай Сергеевич отмечает и исправляет массу ошибок у историографа: «Довольно красиво, да только несправедливо», «нам осталось дивиться г. историографу, что он не упустил и здесь прибавить от себя», «так великолепно испортил г. историограф слова харатейных списков». «Не надо фантазировать!» — таковы его претензии к Карамзину.

Русский историк, археолог, академик Н. Г. Устрялов (1805–1875) пишет: «До появления в свет IX тома „Истории государства Российского“ у нас признавали Иоанна государем великим: видели в нем завоевателя трех царств и еще более мудрого, попечительного законодателя… Карамзин же выставляет Иоанна деспотом и тираном».

Основатель Российского исторического музея русский историк И. Е. Забелин (1820–1908) отмечал: «Каждый разумный историк встанет на сторону Грозного, ибо он содержал в себе идею, великую идею государства» (22). С иронией о творчестве Карамзина отзывался и А. С. Пушкин, проводивший в архивах много времени.

Известный русский социолог и публицист Н. К. Михайловский (1842–1904), комментируя сочинения Карамзина и его последователей, замечает: «Наша литература об Иване Грозном представляет иногда удивительные курьезы. Солидные историки, отличающиеся в других случаях чрезвычайной осмотрительностью, на этом пункте делают решительные выводы, не только не справляясь с фактами, им самим хорошо известными, а даже прямо вопреки им: умные богатые знанием и опытом люди вступают в открытые противоречие с самыми элементарными показаниями здравого смысла; люди, привыкшие обращаться с историческими документами, видят в памятниках то, чего там днем с огнем найти нельзя, и отрицают то, что явственно прописано черными буквами по белому полю» (35).

Официальный историограф России Н. М. Карамзин ко времени выхода IX тома, в котором описывается правление Ивана Грозного, приобрел уже такую популярность в русском обществе, что его описание царствования Ивана Грозного было признано достоверным и получило распространение в России. Историки, писатели и художники использовали труды Карамзина в своем творчестве. А. К. Толстой под влиянием эмоций от IX тома Карамзина (он говорил, что у него волосы вставали дыбом, когда он его читал) написал книгу «Князь Серебряный». Его примеру последовали и другие русские писатели и поэты. Они развивали и популяризировали сочинения Карамзина и, по существу, распространяли в обществе антироссийскую пропаганду. Известный русский художник Репин написал картину «Иван Грозный и сын его Иван», на которой изобразил Ивана Грозного с окровавленным сыном (согласно легенде иезуита, папского посла Поссевино, изложенной Карамзиным), хотя в действительности наследник царевич Иван Иванович был отравлен противниками царя. Этот факт подтвержден исследованиями останков царевича, произведенными в 1966 и 1996 гг. Тем не менее эта картина Репина помещена на обложку современного школьного учебника истории для 10-го класса.

Так и проникла в Россию, распространилась и продолжает жить западноевропейская антироссийская легенда о кровавом царе.

Н. М. Карамзин в своих книгах преклоняется перед западными настоящими тиранами. С некоторыми из правителей Европы он познакомился во время путешествия по Европе. В журнале «Вестник Европы» (№ 2 за 1802 г.) он пишет: «Бонапарте столь любим и столь нужен для счастия Франции». Отметим, что Наполеон для захвата власти и ее укрепления уничтожил больше своих соотечественников (более 30 тыс.), чем Иоанн Васильевич за все время своего правления. Это без учета многих десятков тысяч граждан Франции, павших в захватнических войнах, которые вел Наполеон.

Уважаемый в России митрополит Иоанн (Снычев) писал: «…Начиная с Карамзина, русские историки воспроизводили в своих сочинениях всю ту мерзость и грязь, которыми обливали Россию заграничные гости, не делая ни малейших попыток объективно и непредвзято разобраться в том, где добросовестные свидетельства очевидцев превращаются в целенаправленную и сознательную ложь по религиозным, политическим или личным мотивам. В наше сознание внедрен образ кровожадного и безнравственного тирана, убивающего своего сына» (39).

Приведем высказывания иностранцев-современников об Иване Грозном, которые отличаются от распространенных на Западе.

Польский историк Рейнгольд Гейденштейн (1486–1566), не сторонник России, писал о царе Иоанне Васильевиче: «Тому, кто занимается историей его царствования, тем более должно казаться удивительным, что при такой жестокости могла существовать такая сильная к нему любовь народа, любовь, с трудом приобретаемая прочими государями только посредством снисходительности и ласки. Причем должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже высказывал во время войны невероятную твердость при защите и охране крепостей, а перебежчиков вообще очень мало. Много, напротив, нашлось во время этой войны таких, которые предпочли верность князю, даже с опасностью для себя, величайшим наградам» (17). Возникает вопрос: а была ли на самом деле «такая жестокость» со стороны Ивана Грозного? Герберштейн не приводит примеров лично наблюдавшейся им этой «жестокости».

Дипломат и историк флорентиец Фоскарино, называя Иоанна императором, пишет: «Князь и великий Император, по имени Иван Васильевич (Givanni di Basilio), имеет от роду 27 лет, красив собою, очень умен и великодушен. За исключительные качества своей души, за любовь к нему подданных и великие дела, совершенные им со славою в короткое время, достоин он встать наряду со всеми другими государями нашего времени, если только не превосходит их. Поэтому за величайшие и знаменитые победы, одержанные его прешественниками, и за свои собственные он стал называться „Светлейшим и Славным“» (28).

Посол Великого княжества Литовского в Крымском ханстве, писатель-этнограф Михалон Литвин, автор сочинения «О нравах татар, литовцев и москвитян», изданного в Базеле в 1618 г., писал о русском царе Иоанне Васильевиче: «Свободу защищает он не сукном мягким, не золотом блестящим, а железом, народ у него всегда при оружии, крепости снабжены постоянными гарнизонами, мира он не высматривает, силу отражает силой, воздержанности татар противопоставляет воздержанность своего народа, трезвости — трезвость, искусству — искусство» (37). Следует отметить, что Михалон Литвин, единственный из иностранных авторов, современников первого русского царя, сравнивает жизнь и порядки, установленные на Руси, с теми, что были в его стране — Речи Посполитой. И это сравнение — далеко не в пользу его родины. Более того, он считает их образцом для подражания. Немудрено, что значительная часть шляхты были сторонниками избрания русского царя на королевский престол в Польше.

Польская шляхта на выборах польского короля дважды — в 1572 и 1574 гг. (уже после опричнины) — предлагала кандидатуру Ивана Грозного. Это можно считать коллективным мнением поляков об Иване Грозном. Вряд ли бы они стали выдвигать на роль своего короля «кровавого тирана». Сторонники Иоанна Васильевича среди шляхты знали, что российские дворяне и дети боярские, в отличие от польских, защищены от произвола аристократии и на страже их интересов стоит царь Иоанн. Они восхищались тем, что Иоанн Васильевич старается защитить свой народ от набегов крымчан и выкупает полоняников, чего не делали польские короли.

Венецианский посол в России Липпомано отзывался об Иоанне Васильевиче как о праведном судье в 1575 г., то есть уже после всех якобы совершенных Грозным «зверств». Торговые люди из германского города Любека, побывав в России, так же превозносили гуманность Грозного.

Во Франции в начале XVII в. была издана «Всеобщая история» де Ту (1553–1617). В этой книге он так пишет об Иване IV: «Государь столь же счастливый и храбрый, как его отцы, который вдобавок, соединяя хитрость и тонкий расчет с суровой дисциплиной в военном деле, не только сохранил обширное государство, оставленное Василием, но сумел далеко раздвинуть его границы. Завоевания Ивана IV дошли до Каспийского моря и царства Персидского. Этот царь знаменит великими делами, блеск которых иногда омрачала его жестокость». «Нет государя, которого бы более любили, которому бы служили более ревностно и верно. Добрые государи, которые обращаются со своими народами мягко и человечно, не встречают более чистой привязанности, чем он». Он также добавляет: «Государь, ославленный своими ужасными жестокостями, если верить сообщениям Павла Одерборна и Александра Гваньини, у которых, может быть, больше догадок, чем истины». Отметим: ни Одерборн, ни Гваньини в России не бывали, поэтому лично никаких ужасных жестокостей наблюдать не могли. Они могли лишь собирать разные байки российских изменников и выдумки западноевропейских пропагандистов и выдавать их за факты. Поэтому де Ту справедливо сомневается в достоверности их сообщений.

Приведенные выше высказывания западноевропейских современников Ивана Грозного были доступны Карамзину. Но он не принимал их во внимание и использовал тексты только открытых противников как Иоанна Васильевича, так и России.

Эти материалы доступны и современным историкам и писателям. Однако некоторые из них продолжают развивать и придумывать новые легенды о тиране и изверге Иване Грозном. Но в настоящее время опубликованы и иные хорошо аргументированные работы В. Манягина, А. Бушкова, В. Шамбарова, Т. Грачевой, Н. Прониной и других исследователей времен Ивана Грозного, опровергающие сочинения Карамзина и его последователей по очернению правления Ивана Грозного.

Приведем некоторые примеры описания жизни царя Иоанна Васильевича Карамзиным.

Ивану было 3 года, когда умер его отец, а в 8 лет он лишился матери Елены Глинской (она была отравлена). Опекунство над малолетним великим князем захватили князья Шуйские. Вот как пишет Карамзин о детстве Ивана:

«Шуйские… старались привязать к себе Иоанна исполнением всех его детских желаний: непрестанно забавляли, тешили во дворце шумными играми, в поле звериною ловлею; питали в нем наклонность к сластолюбию и даже к жестокости, не предвидя следствий. Например, любя охоту, он любил не только убивать диких животных, но и мучить домашних, бросая их с высокого крыльца на землю; а Бояре говорили: „Пусть Державный веселится!“ Окружив Иоанна толпою молодых людей, смеялись, когда он бесчинно резвился с ними или скакал по улицам, давил жен и старцев, веселился их криком. Тогда Бояре хвалили в нем смелость, мужество, проворство! Они не думали толковать ему святых обязанностей Венценосца, ибо не исполняли своих; не пеклись о просвещении юного ума, ибо считали его невежество благоприятным для их властолюбия; ожесточали сердце, презирали слезы Иоанна о князе Телепневе, Бельском, Воронцове в надежде загладить свою дерзость угождением его вредным прихотям, в надежде на ветреность отрока, развлекаемого ежеминутными утехами» (36).

Сам же Иван Грозный писал, что Шуйские пренебрегали заботой о нем и его брате Юрии, порой даже забывая о питании и одежде. Не было вокруг него молодых людей. Был у него воспитатель и друг князь Воронцов, но Шуйские его убрали от Ивана, опасаясь влияния, и приставили к нему сына костромского боярина Алексея Адашева. О невежестве Ивана вообще говорить не приходится. Судя по его переписке с другими государями и сообщениям западноевропейских послов, Иоанн Васильевич был хорошо образован, прекрасно знал религиозную литературу, по памяти пересказывал различные тексты. Он прекрасно знал не только историю Руси, но и историю других государств, хорошо владел греческим языком.

В сочинениях Карамзина сообщается, что Иван IV находился под сильным влиянием митрополита Макария. Макарий же, по отзывам как историков, так и церковных писателей, был человеком твердых моральных и нравственных правил и просто не мог допустить такого поведения своего воспитанника, как это описал Карамзин. У молодого великого князя не было свободного времени для развлечений, описанных Карамзиным. Каждый боярский и княжеский сын должен был с раннего детства заниматься воинской наукой, хорошо владеть луком, мечом, ножом и копьем, как пеший, так и на коне. С Иоанном Васильевичем по греческому языку, истории, различным церковным дисциплинам проводили занятия специально нанятые учителя. Посольские работники знакомили с жизнью других государств. Эти тренировки и занятия отнимали много времени у молодого Ивана. Кроме того, Иван много читал, участвовал в церковных службах и как великий князь принимал участие в подготовке и проведении различных приемов. Кстати, утренние церковные службы начинались с 4 часов утра, а вечерние заканчивались поздно вечером. Для всей великокняжеской семьи они были обязательны. В общем, занят он был целыми днями.

Первый русский историк В. Н. Татищев (1686–1756), который еще имел возможность использовать материалы, утерянные ко времени жизни Карамзина, пишет, что не сохранилось никаких сведений о детских годах Иоанна Васильевича. Карамзин описывает детство Ивана, используя сочинения Курбского. Однако ярославский княжич А. Курбский появился в окружении молодого царя только в начале 1550-х гг., когда Иоанну был уже 21 год. Поэтому ни Курбскому, ни тем более Карамзину не было известно, как жил Иоанн в детстве. Повторенное Карамзиным описание Курбским поведения молодого Ивана представляется его выдумкой, или же Курбский свои детские повадки переносит на Ивана. И основания для этого имеются. Польский историк К. Валишевский пишет, что польские шляхтичи — соседи владений Курбского, полученных им от польского короля за особые заслуги, жаловались королю на его распущенность и жестокость, пренебрежительное отношение к людям. Иоанн Васильевич уже в годы правления не стеснялся общаться с простыми людьми. Во время отдыха в походах или на богомолье Иван участвовал в деревенских работах и праздниках, за что Курбский его осуждал. Дореволюционный историк И. Д. Беляев — исследователь крестьянской жизни в России и российского законодательства — отмечал, что никогда в России положение крестьянина не было лучше, чем при Иване Грозном. Отсюда и любовь к нему народа. Курбского же ненавидели даже его польские соседи-шляхтичи. Он, ненавидя русского царя и мечтая о Ярославском княжестве, был готов положить (и положил) на алтарь честолюбия тысячи жизней русских людей, да и польских тоже немало. И, тем не менее, вымыслы изменника Курбского про царя Иоанна Васильевича распространяли Карамзин и ряд других российских и советских историков. Они преподносятся школьникам в советских и российских учебниках как подлинные факты.

Приведем еще один пример из сочинений Карамзина.

«Первый из воевод российских, первый слуга государев — тот, кто в славнейший час Иоанновой жизни прислал сказать ему: „Казань наша“; кто уже гонимый, уже знаменованный опалою, бесчестием ссылки и темницы, сокрушил ханскую силу на берегах Лопасни и еще принудил царя изъявить ему благодарность за спасение Москвы — князь Михаил Воротынский, через десять месяцев после своего торжества был предан на смертную муку, обвиняемый рабом его в чародействе и в умысле извести царя… Мужа славы и доблести привели к царю окованного… Иоанн, доселе щадив жизнь сего последнего из верных друзей Адашева как бы для того, чтобы иметь хотя бы одного победоносного воеводу на случай чрезвычайной опасности. Опасность миновала — и шестидесятилетнего героя связанного положили на дерево между двумя огнями; жгли, мучили. Уверяют, что сам Иоанн кровавым жезлом своим пригребал пылающие уголья к телу страдальца. Изожженного, едва дышащего, взяли и повезли Воротынского на Белоозеро. Он скончался в пути. Знаменитый прах его лежит в обители святого Кирилла. „О муж великий! — пишет несчастный Курбский. — Муж крепкий душою и разумом! Священна, незабвенна память твоя в мире! Ты служил отечеству неблагодарному, где доблесть губит и слава безмолвствует…“». Подчеркнем, что Курбский в это время жил в Литве и получал сведения о России по его словам от «достоверных мужей». Однако достоверность сведений этих мужей весьма сомнительна.

Так польский историк и публицист К. Валишевский пишет, что князь М. Воротынский, участвовавший в заговоре, не был убит и не подвергался пыткам, а был сослан в монастырь в Белоозеро, где содержался с семьей и слугами в хороших условиях. Из ссылки Воротынский «пишет царю письмо, в котором жалуется на то, что ему, его семье и 12 слугам не присылают полагающихся от казны рейнских и французских вин, свежей рыбы, изюма, чернослива и лимонов» (10). Пристав же, наблюдавший за М. Воротынским, сообщает царю причины, по которым не были доставлены опальному князю корзины стерляди и осетров. В трудах историка С. Соловьева сообщается: «В конце 1564 г. приставы, отправленные при Воротынских, писали, что в прошлом г. не дослано было ссыльным двух осетров свежих, двух севрюг свежих, полпуда ягод винных, полпуда изюму, трех ведер слив; велено было дослать; князь Михаил бил челом, что ему не прислали государева жалования: ведра романеи, ведра рейнского вина, ведра бастру, 200 лимонов, десяти гривенок перцу, гривенки шафрану, двух гривенок гвоздики, пуда воску, двух труб лавашных, пяти лососей свежих; деньгами шло князю, княгине и княжне 50 рублей в год, людям их, которых было 12 человек, 48 рублей и 27 алтын». (51). И это — о замученном, запытанном до смерти страдальце, который, по весьма пафосным словам Курбского, часто цитируемого Карамзиным, «скончался в пути». Кстати, о дружбе М. Воротынского с А. Адашевым в исторических материалах не сообщается.

В ссылке Михаил Воротынский пробыл недолго. Уже через два года он получает во владение город Стародуб, а затем ему были возвращены и отобранные ранее наследственные владения. В 1571 г. М. Воротынский руководил созданием системы обороны южных границ. Он разработал наставление для пограничной стражи, то есть фактически явился первым организатором погранслужбы России. В июле 1572 г. князь М. Воротынский побеждает крымских татар при Молодях. В феврале 1574 г. он (по словам Карамзина, давно скончавшийся) завершил написание и представил царю Устав сторожевой службы. И как все это связать с домыслами Курбского, использованными Карамзиным? Курбский не указывает источники приводимой им информации. Она представляет собой слухи, сочиняемые и распространяемые противниками Руси. Карамзин не проверял достоверность приводимых им сведений об Иоанне Васильевиче, а иногда и сам их придумывал, чего и не скрывал. А читатели ему верили.

Курбский пишет, что в 1561 г. был казнен Иван Шишкин с женой и детьми, однако Иван Шишкин в 1563 г. служил воеводой в Стародубе. И Курбский, к этому времени еще не перебежавший в Литву, не мог не знать об этом.

Приведем еще пример творчества Карамзина — его описание Новгородского похода.

«6 Генваря, в день Богоявления, ввечеру, Иван с войском стал на Городище, в двух верстах от посада. На другой день казнили всех Иноков, бывших на правеже: их избили палицами и каждого отвезли в свой монастырь для погребения. Генваря 8 Царь с сыном и с дружиною вступил в Новгород, где на Великом мосту встретил его Архиепископ Пимен с чудотворными иконами: не приняв Святительского благословения, Иван грозно сказал: „Злочестивец! в руке твоей не крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты хочешь вонзить нам в сердце. Знаю умысел твой и всех гнусных Новогородцев; знаю, что вы готовитесь предаться Сигизмунду-Августу. Отселе ты уже не Пастырь, а враг Церкви и Св. Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова!“ Сказав, Государь велел ему идти с иконами и крестами в Софийскую церковь; слушал там Литургию, молился усердно, пошел в палату к Архиепископу, сел за стол со всеми Боярами, начал обедать и вдруг завопил страшным голосом… Явились воины, схватили Архиепископа, чиновников, слуг его; ограбили палаты, келии, а Дворецкий, Лев Салтыков, и Духовник Государев Евстафий церковь Софийскую: взяли ризную казну, сосуды, иконы, колокола; обнажили и другие храмы в монастырях богатых, после чего немедленно открылся суд на Городище… Судили Иван и сын его таким образом: ежедневно представляли им от пятисот до тысячи и более Новогородцев; били их, мучили, жгли каким-то составом огненным, привязывали головою или ногами к саням, влекли на берег Волхова, где сия река не мерзнет зимою, и бросали с моста в воду, целыми семействами, жен с мужьями, матерей с грудными младенцами. Ратники Московские ездили на лодках по Волхову с кольями, баграми и секирами: кто из вверженных в реку всплывал, того кололи, рассекали на части. Сии убийства продолжались пять недель и заключились грабежом общим: Иван с дружиною объехал все обители вокруг города; взял казны церковные и монастырские; велел опустошить дворы и келии, истребить хлеб, лошадей, скот; предал также и весь Новгород грабежу, лавки, домы, церкви; сам ездил из улицы в улицу; смотрел, как хищные воины ломились в палаты и кладовые, отбивали ворота, влезали в окна, делили между собою шелковые ткани, меха; жгли пеньку, кожи; бросали в реку воск и сало. Толпы злодеев были посланы и в пятины Новогородские губить достояние и жизнь людей без разбора, без ответа. Сие, как говорит Летописец, неисповедимое колебание, падение, разрушение Великого Новагорода продолжалось около шести недель».

После прочтения такого текста у читателя, верящего Карамзину, будет об Иоанне Васильевиче и его войске одно мнение: изверги, да и только. Карамзин не сообщает, что этот текст он взял у Курбского, использовавшего сочинения Таубе с Крузе, которые не были в Новгороде. Обратим внимание, что лед на реке Волхов становится прочным уже в конце первой декады декабря, а ледоход начинается в конце марта. Зимы в шестидесятые годы были суровыми, о чем свидетельствует голод на Руси в 1569–1571 гг. из-за ранних морозов и поздних заморозков. Да и поляки свою неудачу под Псковом объясняют сильными морозами. В январе — феврале на реках Северо-Запада Руси ездили на дровнях, а не на лодках. Курбский во время новгородских событий жил в Польше и мог пользоваться только слухами, но пишет так, как будто находился рядом с царем и записывал его слова. Вызывает сомнение, что слова «плавали на лодках» — зимой по Волхову — принадлежат Курбскому: он не мог не знать русскую зиму. Кстати, Генрих Штаден, участник новгородских событий, информации которого доверяет Карамзин, пишет, что царь располагался в окрестных монастырях, а из Новгорода получал ежедневные доклады.

По Карамзину, использовавшему данные Курбского и Таубе с Крузе, бывших в то время под Ревелем в Ливонии, в Новгороде были убиты около 15 тыс. человек. К. Валишевский приводит цифру в 70 тыс., Горсей — 700 тыс., Гваньини — 2750. В Псковском летописце, написанном противниками Иоанна Васильевича через 30 лет после его смерти, сообщается о 60 тыс. «мужей и жен и детей», которых царь «в великую реку Волхов вмета, яко и река запрудилася». Причем само описание новгородских событий настолько близко к сочиненному Курбским, что возникает впечатление об использовании его текста авторами или переписчиками летописца.

Новгородские летописи сообщают о погромах, устроенных опричниками в домах участников заговора, и уводе их из Новгорода. Также говорится о том, что из их домов были вывезены все ценные вещи, а остальные выбрасывались в Волхов. То есть выбрасывались в реку вещи, а не люди. Новгородцы, имевшие оружие в каждом доме, не оказали поддержки своим боярам — более того, под видом опричников и сами грабили своих зажиточных сограждан. После ухода царя в центре Новгорода, около дома архиепископа, был построен дом для Иоанна Васильевича, в котором он останавливался уже летом 1571 г. и в последующие годы. Отсюда царь руководил своими войсками в Ливонии и в войне со шведами.

Советский и российский историк Р. Г. Скрынников, на основании длительного исследования в разных монастырях списков с синодика, разосланного царем по монастырям для поминовения своих жертв, смог его восстановить. В отношении Новгородского похода он пришел к цифре числа погибших — 1503 человека. Причем в это число входят не только новгородские сторонники перехода в Литовское Великое княжество и унии с католической церковью, но и их сторонники в Москве, Твери, Клину и Торжке.

Сопоставим с численностью населения Новгорода в те годы цифры потерь новгородских, указанные недругами царя. Согласно переписи, проведенной четырьмя годами ранее, в Новгороде проживали около 26 тыс. человек. Встречаются также сообщения о численности населения Новгорода и 29 тыс. О численности населения Новгорода имел представление и итальянец Александр Гваньини (1538–1614), участвовавший в войнах Литвы и Польши с Россией и более 10 лет бывший комендантом Витебска, поэтому он и указывает потери новгородцев, более близкие к истинным. Но в своих «Записках о Московии», изданных в Кракове в 1578 г., А. Гваньини, при описании правления Грозного, повторяет пропагандистские вымыслы Шлихтинга об изуверских формах казни, применявшихся в те времена в Европе и никогда не использовавшихся на Руси.

В Новгород через три месяца после ухода войск Иоанна Васильевича пришла чума: согласно летописям, от нее вымерла треть населения. В конце лета — начале осени тела всех умерших перезахоронили в общей могиле, и над ними были отслужены панихиды. В летописях приводится цифра умерших в Новгороде от чумы — около 10 тыс. человек. Таким образом, если треть составляет 10 тыс., то целое число — численность населения Новгорода — к весне 1570 г., то есть после ухода царя, составляла около 30 тыс. человек. А это означает, что существенных изменений в численности населения Новгорода в результате антисепаратистской операции царя не произошло. И, следовательно, цифры потерь Новгорода, приводимые в зарубежных материалах и у Карамзина, являются вымыслом.

Рассмотрим причины похода Иоанна Васильевича в Новгород. Царь получил информацию о планах новгородской старшины и части церковных властей перейти в состав Великого княжества Литовского и присоединиться к унии с католической церковью. Убедившись в достоверности сведений, он с небольшим войском пошел в Новгород с целью не допустить выполнения таких замыслов.

Достоверно восстановить события, происходившие в Новгороде в то время, невозможно. В начале XIX в. в архиве Министерства иностранных дел еще хранилось «новгородское дело». Оно было доступно Карамзину. Впоследствии эти документы исчезли. Почему Карамзин не использовал эти материалы, неизвестно. Екатерина II, знакомая с ними, сочла действия Ивана Грозного необходимыми, хотя и излишне жестокими.

Известно, что Иван Грозный вывез из Новгорода в Москву 300 человек, подозреваемых в измене и в распространении «жидовствующей ереси». Все остальные цифры потерь новгородцев, приводимые иностранными авторами, от 2750 до 700 тыс. человек, как показано выше, являются их вымыслом. Напомним, что все население Руси того времени составляло около 7 млн. человек. Заметим, что опричники, осуществлявшие задержание лиц, подозреваемых в измене, были воинами, регулярно воевавшими с Литвой, и новгородские изменники воспринимались ими как враги. Цифры потерь новгородцев, полученные Скрынниковым, — около 1500 человек, включая и казненных, близки к истине, но возможно, что в их число вошли и опричники, погибшие при их задержании. Новгородские бояре были вооружены и имели вооруженных слуг, которые оказали вооруженное сопротивление при аресте, и часть их погибла. Обратим внимание на то, что население Новгорода, а все мужское население Новгорода было вооружено, не оказало сопротивление царю, хотя он ввел в Новгород всего лишь 500 опричников (по информации Генриха Штадена, участвовавшего в этом походе).

На Руси «жидовствующей ересью» называли течение в православии, близкое к протестантизму. Оно отрицало некоторые христианские догмы, в частности — божественность Христа, как и в иудаизме, отсюда и его название. Центр «жидовствующей ереси» находился в Новгороде и Пскове, но сторонники его проникли и в другие районы, в том числе в Москву. Поддерживающие «жидовствующую ересь» являлись сторонниками унии с католической церковью.

После расследования над обвиняемыми состоялся суд. Они были признаны виновными в измене и приговорены Боярской думой к смертной казни. Царь Иван Васильевич помиловал и освободил раскаявшихся — 184 человека. 126 человек были казнены.

Таким образом, описание Карамзиным Новгородского похода Грозного, основанного на сочинениях Курбского, Штадена, Шлихтинга и других подобных авторов, является недостоверным, и доверять ему нельзя.

Далее Карамзин, ссылаясь на Курбского, пишет, что Грозный в феврале 1570 г. пришел в Псков, где казнил преподобного Корнилия: «…был раздавлен каким-то мучительным оружием». Но в рукописи, написанной в Смутное время псковскими противниками Грозного в делах церковных и хранящейся в библиотеке Троице-Сергиевой лавры, сообщается, что Иоанн «отсек преподобному голову, и Корнилий шел за Иваном с отрубленной головой, неся ее в руках». естественно, продолжая осуждать царя. Это один из примеров фантазий внутрироссийских противников Грозного. Фактическая причина смерти Корнилия неизвестна. Разные источники указывают даже разные годы его смерти — 1570, 1572, 1575 и 1577 гг., то есть они не совместимы ни между собой, ни с информацией Карамзина. В «Житии…» Корнилия не сообщается о его насильственной смерти. Нет его и в списках для поминовения.

Что касается летописных источников, то на сегодняшний день историческая наука не знает ни одной летописи, ни одного исторического документа, в котором бы содержались сведения о насильственной смерти преподобного Корнилия. Даже самые ярые антимосковские летописцы (Псковская летопись, Мазуринский летописец) максимум в чем обвиняют царя Иоанна — это снятие колокола в городе Пскове, звон которого ему очень понравился. И все! (Псковские летописи. М., 1941. С. 115–116). Зато вот о том, что преподобный игумен Корнилий со Священным собором встречал царя в Пскове и «был принят Царем ласково», — об этом говорят очень многие летописцы (напр., ПСРЛ, т. IV, с. 3433–3446, т. III, с. 259–260).

Подобных вымыслов в отношении Ивана IV в сочинениях как Карамзина, так и других авторов встречается немало.

Ложью является и причастность царя к смерти митрополита Филиппа. В 1568 г. архиепископ Пимен и группа его сторонников созвали церковный собор, на котором митрополит Филипп был отстранен от митрополичьей кафедры и сослан в тверской монастырь. Царь, по договоренности с Филиппом, в дела церкви не вмешивался. Однако перед походом в Новгород, с получением информации об участии Пимена в измене в пользу Польши и Литвы и в связях его с московскими боярами, поддерживающими «жидовствующую ересь» и замешанными в заговоре против Филиппа, царь послал Скуратова в Тверь к Филиппу. Он поручил ему убедить Филиппа вернуться на митрополичью кафедру. Однако, когда Скуратов прибыл в Тверь, Филипп уже три дня как был мертв. После доклада Скуратова об этом царю было произведено расследование, которое выявило причастных к заговору против Филиппа и его гибели. Пимена сослали в Веневский Никольский монастырь. Сообщников Пимена — Паисия сослали в Валаам, Филофея лишили сана, а отец и сын Басмановы были казнены. Однако противники царя спустя много лет обвинили Скуратова в убийстве Филиппа. Малюта Скуратов-Бельский не мог убить Филиппа, так как, согласно летописям, он прибыл в монастырь на третий день после смерти Филиппа, к его похоронам, к тому же имел тяжелое ранение в живот и физически не смог бы задушить Филиппа. Историк Р. Г. Скрынников, исследовавший синодики, в которые заносились все казненные, имени митрополита Филиппа не обнаружил.

Миф об убийстве митрополита Филиппа опубликован Карамзиным на основании сочинений перебежчиков Таубе, и Крузе, и Курбского. Единственным российском источником, в котором сообщается о якобы убийстве Филиппа Грозным, является «Соловецкое житие».

Оно написано противниками Ивана IV во времена Годунова, причем не участниками событий, а со слов старца Симеона, и соловецких монахов, ездивших в Москву на собор 1568 г. и там давших ложные показания против митрополита Филиппа. Старец Симеон — это пристав Кобылин, которому было поручена охрана Филиппа в Отрочем монастыре. Именно по причине его преступной халатности (либо при непосредственном участии) «Святитель неизвестно кем был задушен в своей келье» (из летописи Тверского Отроча монастыря).

Причем в этом «Житии…» написано, что царь послал уже сведенному с кафедры, но еще находившемуся в Москве Филиппу отрубленную голову его брата Михаила Ивановича Колычева. Однако окольничий М. И. Колычев умер на три года позже своего брата. То есть и тут ложь. Текст о Филиппе из «Соловецкого жития» повторен в Мазуринской и третьей Псковской летописях.

Святитель Дмитрий Ростовский, составитель последнего канонически безупречного текста «Жития святых», не упоминает о том, что царь причастен к кончине Филиппа.

Царь Иван, как было свойственно людям Средневековья, был человеком глубоко верующим и «чрезвычайно щепетильным» во всех делах, касавшихся душеспасения. Он заносил имена всех, казненных по его приказу, или к гибели которых он считал себя причастным, в специальные синодики, которые рассылались затем по монастырям для вечного поминовения «за упокой души». Как доказали многолетние исследования не одного поколения историков, списки опальных составлялись государевыми дьяками на основе подлинных судных дел, в строжайшем порядке хранившихся в опричном архиве. Этот архив бесследно исчез из царских хранилищ после смерти Иоанна Васильевича. Синодик опальных царя Иоанна Васильевича, восстановленный Р. Г. Скрынниковым буквально по крупицам, по ветхим фрагментам поминальных списков XVI в., чудом сохранившихся в различных русских монастырях, является почти единственным достоверным историческим документом, позволяющим судить о размерах репрессий. Но имени святителя Филиппа, подчеркивает митрополит Иоанн (Снычев), в этом списке нет.

Императрица Екатерина II основательно изучала историю России и оставила свои заметки по некоторым ее вопросам. Полемизируя с Радищевым (который в «Путешествии из Петербурга в Москву» также «обличал жестокость» Иоанна IV, она пишет: «Говоря о Новгороде, о вольном ево правлении и о суровости царя Иоанна Васильевича, не говорит о причине сей казни, а причина была, что Новгород, приняв Унию, предался Польской Республике, следовательно царь казнил отступников и изменников, в чем, по истине сказать, меру не нашел. Сочинитель вопрошает: „Но какое он имел право свирепствовать против них, какое он имел право присвоить Новгород?“ Ответ: древность владения и закон Новгородский и всея России и всего света, который наказывал бунтовщиков и от церквы отступников».

Известный русский историк, археолог, почетный член Петербургской академии наук И. Ю. Забелин (1820–1906) указывает причину царской суровости: «Он выводил измену кровавыми делами. Да как же иначе было делать это дело? Надо было задушить Лютого Змия — нашу славянскую рознь, надо было истребить ее без всякой пощады… Понятно, почему так рассвирепел Иван Грозный, услыхав об измене Пимена, что хотел отдаться Литве. Вот она истинная подоплека новгородских казней! Здешние вельможи вкупе с архиепископом Пименом решились на измену Московии с тем, чтобы присоединиться к Литве, исконному врагу России и Православия, да не одни, а со всею Новгородскою землею. Страшно подумать, что было бы с Отечеством нашим, если бы Грозный тогда же, так сказать, по горячим следам, не потопил сепаратистские тенденции Новгорода в крови ренегатов». Еще раз напомним, что казнены были 126 человек из 300 осужденных Боярской думой на смертную казнь. Это тоже немало, но не десятки и сотни тысяч убитых, приписываемые Ивану Грозному.

Приведем еще один пример западной антимосковской пропаганды. В августе 1560 г. русские взяли в плен гроссмейстера Ливонского ордена Фюрстенберга. Западные сочинители красочно описывают, как гроссмейстер вместе с другими военнопленными был отправлен в Москву, где их провели по улицам, избивая железными палками, а затем пытали до смерти и бросили на съедение хищным птицам. Польский же историк К. Валишевский пишет, что Фюрстенберг через 15 лет (после его «зверского убийства») сообщает своему брату из Ярославля, где ему было выделено имение, что «не имеет оснований жаловаться на свою судьбу» (49). Кстати, когда большая часть Ливонии была покорена, царь предложил Фюрстенбергу пост своего наместника в Ливонии, но тот отказался. Остальные пленные ливонцы, «запытанные до смерти и брошенные на съедение птицам». довольно свободно жили в Москве и окрестных городах. Они даже получили разрешение, в отличие от русских граждан, изготавливать крепкие алкогольные напитки, «иначе они не могут», без права их продажи. Но бывшие пленные со временем нарушили запрет на продажу алкогольных напитков, начали продавать их москвичам и сильно наживаться. За это их изгнали из города за Яузу (современное Лефортово). Кстати, сочинители антигрозненских сочинений Таубе, Крузе и Штаден, взятые в плен в Ливонии, ничего не сообщают о жестоком обращении с ними. Наоборот, судя по их описаниям, жили они на Руси довольно вольготно. Многие из пленных были приняты на русскую службу и направлены на южные рубежи. Некоторые из них участвовали в покорении Сибири.

Однако немецкий пастор Павел Одерборн в своей книге «Жизнь Иоанна Васильевича, великого князя Московии», изданной в 1585 г. в Виттенберге, описал изгнание ливонцев из Москвы как погром, во время которого «насиловали девушек, а затем убивали их на глазах царя. Сам Иван поражал несчастных копьем и сбрасывал их в реку. Два сына государя были при этом ужасном зрелище, младший из них не мог видеть происходившего и убежал оттуда, рискуя подвергнуться гневу царя. Тут было все. Богатые купцы предлагали выкуп за своих близких. Царь отказал им. Тогда они начали поносить его. В гневе Иван подверг несчастных немок ужасной пытке. Их били кнутами, вырывали у них ногти, а когда они начали молиться, призывая имя Иисуса Христа, у них вырвали языки. Наконец их убили и, пронизывая добела накаленными копьями, сожгли» (28). Вот такие бредни распространялись в Западной Европе. Им верили и продолжают верить, причем не только в Европе, но и в России, так такие материалы издаются у нас и поныне без объективных комментариев.

К. Валишевский, осуждая подобные бредовые вымыслы, приводит сообщение одного из иностранцев, бывшего в те дни в гостях у одного из изгнанных и битого плетьми. Тот подтверждает, что изгоняли их плетьми, но не было никаких насилий над женщинами или убийств. При этом он говорит, что немцы сами были виновны, так как нарушили закон. И что с ними обошлись еще милостиво, так как российский закон предусматривает за изготовление и продажу алкогольных напитков конфискацию имущества и заключение в тюрьму, причем не только виновников, но и их соседей за недонесение. Так что, по его мнению, к бывшим пленным ливонцам в Москве отнеслись еще благосклонно. Тем не менее в Западной Европе, да и России, эти бредни Одерборна, никогда не бывавшего в России, продолжают публиковаться, а опровержения непосредственных участников этих событий игнорируются.

Подобными вымыслами были полны сочинения Западной Европы того времени. Как ни странно, эти злобные антироссийские сочинения, в том числе и Курбского, в первой половине XIX в. получили распространение в России. В наше время некоторые писатели не только повторяют их бредни, но и сами выдумывают. В нашей стране сочинения Курбского продолжают издаваться без детального анализа их информации. В результате домыслы Курбского и собранные им слухи многие читатели воспринимают за действительные события.

Поскольку Карамзин часто цитирует А. Курбского, восхваляя его как ближайшего сподвижника Ивана Грозного и талантливого полководца, который покинул Россию, опасаясь за свою жизнь, необходимо сообщить сведения о жизни Курбского, а также и об авторах других работ, цитируемых Карамзиным, чтобы оценить их достоверность.

Андрей Курбский (1528–1583) был потомком ярославских князей, Рюрикович в 21-м поколении. Однако к рассматриваемому времени Курбские уже относились к служебным князьям великого московского князя. Андрей Курбский в 1549 г. участвовал в неудачном походе на Казань, где был ранен. В 1551 г. он был назначен воеводой в Пронске. В походе на Девлет-Гирея и в штурме Казани Курбский участвовал как второй воевода при князе Щенятеве. В окружении Ивана Грозного Курбский появляется после овладения Казанью. После ухода царя из Казани некоторые воеводы, в том числе и А. Курбский, были оставлены в земле Казанской для приведения в подчинение Руси местных народов. Они действовали не всегда справедливо, что приводило к мятежам местного населения. В 1556 г., после возвращения из Казани, царь пожаловал Курбского в бояре и посадил воеводой в Калуге. В 1558 г. Курбский участвовал в войне с Ливонией как подручный опытных полководцев. В 1562 г. Курбский уже как самостоятельный воевода был направлен с пятнадцатитысячным полком против литовских войск, опустошавших окрестности Невеля. Там он потерпел поражение от четырехтысячного литовского отряда, за что впоследствии попрекал его Иван Грозный.

В марте 1563 г. Курбский был назначен воеводой в Дерпте, фактически наместником в Ливонии. Обычно считают, что там он вступил в тайную переписку с Польшей и Литвой. Однако польский историк К. Валишевский пишет, что в польских архивах хранятся документы, свидетельствующие о полуторалетней переписке Курбского с польским королем Сигизмундом. Это дает основания предполагать, что в переписку с королем Польши и Литвой Курбский вступил еще до его назначения в Дерпт, то есть что измену царю Иоанну Васильевичу и России он задумал ранее. Сигизмунд II в письме гетману М. Ю. Радзивиллу от 13 января 1563 г. благодарил его «за старания в отношении Курбского» и дозволял переслать королевское послание русским боярам Курбскому и Мстиславскому. Курбский, готовясь к бегству, в конце 1563 г. занял большую сумму в золоте у Печерского монастыря. В начале 1564 г. он получил еще два письма от короля Сигизмунда II и от М. Радзивилла — «открытые листы» — официальные грамоты с большими королевскими печатями, гарантировавшие «королевскую ласку» и солидное денежное вознаграждение. (Документы эти сохранились в польских архивах.)

В апреле 1564 г. Курбский перебежал к польскому королю, оставив в Дерпте семью, но не золото и драгоценности, которые у него на границе отобрали гельметские немцы, так как он по ошибке вышел не туда, где его ждали королевские представители. В Литве предатель был радостно встречен и получил во владение город Ковель с замком (на стыке нынешних Белоруссии и Украины), 10 сел, 4 тыс. десятин земли в Литве и 28 сел на Волыни. Высказываются подозрения, что такой крупный дар Курбский получил за информацию о времени и маршруте движения русского полка под командованием князя П. Шуйского. Эта информация позволила польско-литовскому войску в январе 1564 г. организовать засаду и полностью разгромить русский полк, двигавшийся в походных порядках.

Прибыв в Литву, Курбский сразу же заявил, что считает своим долгом довести до сведения короля о «происках Москвы», которые следует «незамедлительно пресечь». Он выдал литовцам всех ливонских сторонников Москвы, с которыми он сам вел переговоры, и московских агентов в Польше, Литве и Швеции, а также все планы действий, места размещений русских войск, их количество и состав, пути снабжения, сведения об оборонной инфраструктуре России: о крепостях, заставах и т. д. Полякам в результате информации Курбского удалось одержать несколько побед над русскими войсками. Как сообщает историк Р. Г. Скрынников, исследовавший материалы Государственного архива Латвии, король «по совету Курбского натравил на Россию крымских татар, а затем послал свои войска к Полоцку». Курбский как проводник и сам участвовал в этом вторжении. Несколько месяцев спустя с отрядом литовцев он вторично пересек русские рубежи. Как свидетельствуют архивные литовские документы, князь благодаря хорошему знанию местности помог литовскому войску окружить и разгромить русский корпус. Курбский также сдал всю систему обороны южных рубежей России, сообщил, где и как обходить пограничные заставы для внезапных ударов на Русь (поход Девлет-Гирея 1571 г., стоивший России сотен тысяч жизней).

Таким образом, Курбский виновен в гибели сотен тысяч русских воинов и жителей. Легкая победа вскружила княжескую голову. Курбский, мечтая о Ярославском княжестве, настойчиво просил короля дать ему тридцатитысячную армию, с помощью которой обещал захватить Москву.

Если по отношению к нему есть еще некоторые подозрения, — заявлял Курбский, — он согласен, чтобы в походе его приковали цепями к телеге, спереди и сзади окружили стрельцами с заряженными ружьями, чтобы те тотчас же застрелили его, если заметят в нем намеренность к бегству; на этой телеге он будет ехать впереди, руководить, направлять войско и приведет его к цели (к Москве), пусть только войско следует за ним (10). То есть Курбский в Польше выступал уже не как оппонент Ивана IV, а как враг России.

Курбский принимал самое активное участие в очернении царя Ивана Васильевича. В случае избрания Ивана Васильевича польским королем его ожидали либо казнь как изменника, либо бегство на Запад в поисках милостей какого-либо из монархов. И он очень старался, собирая всевозможные слухи о Грозном и сочиняя их сам. В своих сочинениях Курбский «подверг жестоким казням» чуть ли не все княжеские роды. Однако многие из «казненных» по его сообщениям благополучно пережили и Иоанна Васильевича, и самого Курбского.

Участвовать в информационной войне против первого русского царя Курбский начал сразу после бегства в Литву с распространения в Западной Европе и в России так называемых «писем Ивану Грозному» В этих письмах он пытался оправдать свое предательство и обвинял царя в уничтожении опытных русских воевод. Так, например, Курбский пишет: «Какого только зла и каких гонений от тебя не претерпел! И каких бед и напастей на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвел на меня! А всех причиненных тобой различных бед по порядку не могу и исчислить, ибо множество их и горем еще объята душа моя. Но под конец обо всем вместе скажу: всего лишен был и из земли Божьей тобою без вины изгнан. И воздал ты мне злом за добро мое и за любовь мою непримиримой ненавистью. Кровь моя, словно вода, пролитая за тебя, вопиет против тебя перед Богом моим. Бог читает в сердцах: я в уме своем постоянно размышлял, и совесть свою брал в свидетели, и искал, и в мыслях своих оглядывался на себя самого, и не понял, и не нашел — в чем же я перед тобой виноват и согрешил. Полки твои водил и выступал с ними и никакого тебе бесчестия не принес, одни лишь победы пресветлые с помощью ангела Господня одерживал для твоей славы и никогда полков твоих не обратил спиной к чужим полкам, а, напротив, преславно одолевал на похвалу тебе. И все это не один год и не два, а в течение многих лет неустанно и терпеливо трудился в поте лица своего, так что мало мог видеть родителей своих, и с женой своей не бывал, и вдали от отечества своего находился, в самых дальних крепостях твоих против врагов твоих сражался и страдал от телесных мук, которым Господь мой Иисус Христос свидетель; особенно много ран получил от варваров в различных битвах, и все тело мое покрыто ранами. Но тебе, царь, до всего этого и дела нет.

Хотел перечислить по порядку все ратные подвиги мои, которые совершил я во славу твою, но потому не называю <их>, что Бог их <еще> лучше ведает. Он ведь за все это воздаст, и не только за это, но и за чашу воды студеной. И еще, царь, говорю тебе при этом: уже не увидишь лица моего до дня Страшного суда. И не надейся, что буду я молчать обо всем: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей, в которую я верую, и призываю на помощь херувимского Владыки Мать — надежду мою и заступницу, Владычицу Богородицу, и всех святых, избранников Божьих, и государя моего князя Федора Ростиславича.

Не думай, царь, и не помышляй в заблуждении своем, что мы уже погибли и истреблены тобою без вины и заточены и изгнаны несправедливо. Не радуйся этому, словно похваляясь этим: казненные тобой у престола Господня стоят, взывают об отомщении тебе, заточенные же и несправедливо изгнанные тобой из страны взывают день и ночь к Богу, обличая тебя. Хотя и похваляешься ты постоянно в гордыне своей в этой временной и скоропреходящей жизни, измышляешь на людей христианских мучительнейшие казни, к тому же надругаясь над ангельским образом и попирая его, вместе со вторящими тебе льстецами и товарищами твоих пиров бесовских, единомышленниками твоими боярами, губящими душу твою и тело, которые детьми своими жертвуют, превзойдя в этом жрецов Крона. И обо всем этом здесь кончаю.

А письмо это, слезами омоченное, во гроб с собою прикажу положить, перед тем как идти с тобой на суд Бога моего Иисуса. Аминь».

В настоящее время известны три послания Курбского.

Следует отметить неискренность сочинения Курбского. Заметим, что Карамзин, восхвалявший Курбского, не сообщает ни о каких-либо его ратных подвигах, ни о каких-либо гонениях со стороны царя против Курбского. В исторических материалах отсутствует информация о какой-либо выдающейся роли князя как полководца или командира. Он никогда не занимал ведущие посты в воинской иерархии. Нет оснований сомневаться в его личной храбрости или воинском умении. Встречающиеся порой в историографии высказывания о Курбском как о выдающемся российском полководце не подтверждаются фактами.

Иоанн Васильевич в ответ на «письма Курбского» обращается с посланием к народу России, которое известно как «Благочестивого великого государя и великого князя всея Руси Иоанна Васильевича послание во все его Великой России государства против крестопреступников, князя Андрея Курбского с товарищами об их измене». Царь в этом послании обосновывает необходимость жесткой централизованной власти в России как условия ее выживания и излагает позиции и действия ее противников как направленные не лично против него, а против России. Послание представляет интерес, так как в нем Иван Грозный рассматривает свои действия и указывает свои ошибки. Поэтому текст Послания приводится в приложении.

Карамзин в своих трудах использует не только работы Курбского, но также и опубликованные на Западе сочинения И. Таубе, Э. Крузе, Г. Штадена, А. Шлихтинга, А. Гваньини. Ознакомимся с этими авторами.

Иоганн Таубе, печатник рижского архиепископа, и Элерт Крузе, судья из Дерпта, попали в плен к русским в первые годы Ливонской войны. Это именно об этих пленных западные пропагандисты писали, что московиты их забили железными раскаленными палками до смерти и бросили на расклевывание птицам и съедение зверям. Однако они, попав в плен, быстро переметнулись на сторону Руси и благополучно жили в Москве. Отмечено их участие как владеющих датским языком в переговорах царя с датским принцем Магнусом о создании королевства Ливония. Впоследствии Таубе и Крузе были советниками Магнуса при осаде Ревеля. После неудачной осады Ревеля они перебежали в Литву. Там они передали полякам информацию о состоянии обороны крепости, позволившую польскому войску совершить удачное нападение на русский гарнизон. За свое предательство они, как сообщает Штаден, лично знакомый с перебежчиками, получили от польского короля по большому имению. В Польше Таубе и Крузе в 1572 г. написали «Послание», в котором изобразили Ивана Грозного тираном и извергом, а Русь — ослабевшим государством, доступным для завоевания. Цель этого послания, как они писали, — подтолкнуть христианских государей к нападению на Русь, уничтожению тирана — русского царя. Сами они также изъявляли готовность участвовать в походе. Однако их целью как типичных наемников было получение денег. А что и о ком писать — это дело заказчика. Содержание их послания свидетельствует, что оно заказное и заказчик — королевская власть Польши. Но можно ли доверять таким авторам, например, их рассказу о новгородских событиях, которые они излагали так, как будто были участниками или очевидцами этих событий, хотя находились в то время далеко от Новгорода? С августа 1570 г. до марта 1571 г. Таубе и Крузе находились в Ливонии при Магнусе.

Как пример «достоверности» их творения приведем сообщение о начале похода царя в Новгород. Так они пишут, что по пути в Новгород царское войско подвергло зверским казням все население Клина и специально доставленных сюда более 400 пленных ливонцев. Далее, продолжая движение в Новгород, царское войско уничтожило 90 тыс. жителей Твери, а оставшиеся — в три раза больше (то есть 270 тыс.) умерли от голода, так как были уничтожены все их запасы. Напомним, что население Твери в то время насчитывало, по разным данным, от 8 до 9 тыс. человек. То есть эти два авантюриста сумели «уничтожить» 460 тыс. человек из — максимум — 9 тыс. жителей.

Можно ли верить подобным фантазиям? По их информации, царские войска зверски уничтожили все население не только Новгорода и Пскова, но и на 150 немецких миль в округе (28). Вот бред таких «достоверных», по выражению Курбского, сочинителей и использовали и Курбский, и Карамзин. Отметим, что эта дезинформация продолжает распространяться в России и в наше время. В книге «Московия при Иване Грозном глазами иностранцев», изданной в 2004 г., приводится вступительная статья Михаила Рогинского к первому изданию творения Таубе и Крузе на русском языке, в которой он, называя этих авторов авантюристами, вместе с тем пишет, что «фактический материал, сообщаемый Таубе и Крузе, в общем и целом вполне достоверен». Насколько достоверна информация Таубе, Крузе и ее оценка М. Рогинским, свидетельствует приведенный выше пример. Однако наши современники, прочитав творения Таубе и Крузе, с учетом комментария М. Рогинского, и не знакомые с другими материалами по этому вопросу, им поверят. Русский историк, современник Карамзина, Н. С. Арцыбашев оценил творение Таубе и Крузе как выдумку, совершенно недостоверный источник.

Генрих Штаден, вестфалец по происхождению, служил переводчиком в Посольском приказе, по его сообщению, имел корчму в Москве и поместье в Старицком уезде. Он пишет, что в 1566 г. был взят на опричную службу. Но маловероятно, что Штаден был опричником, так как для разбора одного из своих судебных дел обращался в земский суд, хотя для опричников был свой суд. Возможно, что он находился при опричниках как переводчик. Штаден участвовал в походе Ивана Грозного к Новгороду. Однако в самом Новгороде он не был, а занимался грабежами в его окрестностях. В своих записках Штаден похваляется, что награбил всякого добра на двадцать возов, угнал 40 лошадей и зарубил топором княжну. В 1572 г. Штаден лишился своих имений и перебрался на север, в Поморье, где выступал торговым посредником между русскими и иностранными купцами, а в 1576 г. покинул Россию. В 1578 г. он составил свои записки о Московии — «План обращения Московии в имперскую провинцию», «Страна и правление московитов», «Автобиография». Но Штаден опоздал со своими сочинениями и, в отличие от Таубе и Крузе, никаких имений не получил. Тогда он сочинил «Прошение императору Рудольфу II», в котором представил план вторжения в Россию. Штаден писал, что можно покорить Русь за короткий срок и превратить ее в имперскую провинцию. Он надеялся в случае удачи приобрести там владения и русских рабов. Далее Штаден писал: «Управлять новой имперской провинцией Россией будет один из братьев императора. На захваченных землях власть должна принадлежать имперским комиссарам, главной задачей которых будет обеспечение немецких войск всем необходимым за счет населения. Для этого к каждому укреплению необходимо приписывать крестьян и торговых людей — на двадцать или десять миль вокруг — с тем, чтобы они выплачивали жалование воинским людям и доставляли бы все необходимое… По всей стране должны строиться каменные немецкие церкви, а московитам разрешить строить деревянные. Они скоро сгниют, и в России останутся только германские каменные. Так безболезненно и естественно произойдет для московитов смена религии. Когда русская земля вместе с окрестными странами, у которых нет государей и которые лежат пустыми, будет взята, тогда границы империи сойдутся с границами персидского шаха…» (28). Судя по его автобиографии, а Штаден в ней откровенен, способность к обману он считал достоинством.

Российские историки И. И. Полосин и С. Б. Веселовский называют записки Штадена циничной смесью хвастовства и лжи. Вместе с тем приводимая им информация о состоянии коммуникаций Руси, ее крепостях и персоналиях свидетельствует о том, что эту информацию он собирал несколько лет и она достаточно достоверна. О царе же Штаден писал то, что требовалось его заказчикам. Однако при всем явном стремлении выполнить заказ у него прорываются порой и истинные впечатления и мнения о Руси и ее царе.

В число очернителей России и ее царя Иоанна Васильевича входил также немецкий дворянин Альберт Шлихтинг. Он повторил судьбу Таубе и Крузе. Шлихтинг служил наемником у великого князя Литовского. После овладения русской армией крепостью Озерище (Езерище) в 1564 г. попал в плен и был уведен в Москву. Так как Шлихтинг владел немецким, польским и русским языками, его приняли на службу в качестве слуги и переводчика к Арнольфу — итальянскому врачу Ивана Васильевича. Одновременно Шлихтинг сотрудничал с польской разведкой, сообщая ей «верные сведения о делах неприятельских». Через несколько лет Шлихтинг вернулся в Речь Посполитую и добросовестно отработал уже пропагандистский заказ — стал автором сочинения «Новости из Московии, сообщенные дворянином Альбертом Шлихтингом о жизни и тирании государя Ивана», а затем «Краткого сказания о характере и жестоком правлении Московского тирана Васильевича». В этих сочинениях Шлихтинг далеко превзошел всех своих коллег по антироссийской клевете. Приведем пример его сочинений в отношении новгородских событий: «Тиран не пропускал ни одного рода жестокости при умерщвлении людей и в городе Новгороде он убил их, после предания удивительным терзаниям и мукам, 2770 из более знатных и богатых, не считая лиц низкопоставленных и беспредельного количества черни, которую он уничтожил всю до полного истребления. В Новгородской области было приблизительно сто семьдесят монастырей, все их он ограбил и опустошил, а всех монахов и священников в них перебил». Далее Шлихтинг пишет, что Новгород был разрушен и сожжен. А по дороге из Москвы в Новгород через Клин, Тверь и Торжок опричники Грозного (которых, по словам Шлихтинга, Грозный набирал «из подонков и разбойников») убивали всех встречных, независимо от пола и возраста, а везде, где останавливались на ночь, на следующий день все сжигали, уничтожали и людей, и даже скот. Но тут надо признать, что Шлихтинг не догнал И. Таубе, Э. Крузе, которые «уничтожили» царскими войсками все население и все населенные пункты по маршруту из Москвы в Новгород на 50 миль по обе стороны.

В «благодарность» за доброе к нему отношение в России и в Польше Шлихтинг написал, что все польские пленные с женами и детьми были московитами утоплены в прорубях (Новое известие о времени Ивана Грозного. Изд. АН СССР, 1934). Никакой информации о чем-то подобном ни в русских летописях, ни в иностранных хрониках нет.

Здесь приведены только некоторые вымыслы Шлихтинга. Польские власти оценили заслуги Шлихтинга в информационной войне с Русью и наделили его правом пожизненного пользования селом Приольгково. Отметим, что творения Шлихтинга и в настоящее время издаются в России — как «ценные источники для изучения социально-политической жизни Российского государства» — без оценки их достоверности.

Определенная схожесть в изложении новгородских событий в сочинениях И. Таубе, Э. Крузе и А. Шлихтинга вызывает предположение, что писались они по общей схеме или единой ориентировке. Причем каждый из них писал так, как будто не только был очевидцем, но и стоял рядом с царем и записывал все его высказывания или, по меньшей мере, участвовал во всех приписываемых царю преступлениях.

Отметился изданием антироссийских материалов и итальянец на польской службе Александр Гваньини (1538–1614). Он издал в 1578 г. в Кракове «Записки о Московии», в которых в несколько смягченном варианте (видимо, даже он полагал, что в своих сочинениях Шлихтинг уж слишком перегнул) изложил небылицы Шлихтинга как факты.

Итальянский купец Тедальди пытался опровергнуть русофобские творения Шлихтинга. Он так писал о сочинении Гваньини, пересказывавшего россказни Шлихтинга: «О тех фактах, что написал против Московита и поныне еще живущий веронец Гваньини, он, Тедальди, во время пребывания своего в Московии ничего не видел и не слышал, что им своевременно и было поставлено на вид названному писателю» (28).

Еще больше отличился в своих фантазиях английский дипломат и торговец Джером Горсей (1550–1626), которого принимали в Кремле и в аристократических домах Москвы. Этот представитель страны, которой были предоставлены максимально возможные торговые льготы, пишет о российском народе и русском царе: «Богу было угодно, чтобы этот нечестивый народ, который жил и утопал в глубочайших развратах и вопиющих содомских грехах, потерпел справедливое наказание от тирании такого кровожадного царя». Новгородские события Горсей описывает так: «он ввел в город 30 тысяч татар и 10 тысяч стрельцов. Они без зазрения насиловали женщин и девушек… умерщвляли старых и молодых, сжигали весь их домашний скарб, товары, кладовые с воском, льном, кожами, солью, вином, полотнами, растопленные воск и сало текли по улицам вместе с кровью 700 тысяч мужчин, женщин детей убитых и умерщвленных, реки наполнились кровью живых существ, людей и скота, мертвые тела которых бросались в Волхов, останавливали течение этой реки. Ни у какого историка не упоминается о подобной ужасной резне. После этого погрома город был оставлен разоренным и пустым». Горсей пишет, что было перебито все население по пути в Москву на 50 миль в обе стороны от дороги (Цитируется по изданию: Джером Горсей. Записки о Московии XVI в. Санкт-Петербург. 1909 г.). Возникает впечатление, что Горсей повторяет измышления Таубе и Крузе, изданные ранее его творения. Напомним, что при проведении антисепаратистской операции в Новгороде и задержании сторонников сепаратистов в Москве, Твери, Торжке и Клину погибли менее 1500 человек. Из них по приговору Боярской думы были казнены 126 человек. В задержании сепаратистов и сторонников унии с католической церковью участвовали около 500 опричников, других войск в город не вводилось. Население Новгорода в те годы насчитывало не более 29 тыс. человек. Заметим, что новгородская старшина в «смутное время» присягнула шведскому королю и что за время оккупации Новгорода шведами новгородцев погибло в 4 раза больше, чем при Иване Грозном. Но об этом в Западной Европе умалчивают, ведь там убивали свои, европейцы — шведы, и кого — нечестивый народ.

Горсей красочно описывает зверское уничтожение русским войском пленных и мирных жителей. Однако это не соответствует менталитету русских людей. Русский человек в бою жесток, а после боя и поныне действует правило: лежачего не бьют. Известно много случаев, когда ливонские города сдавались без боя и гарнизон отпускался даже с оружием. Это было правилом. И оно было обосновано не только особенностями характера (менталитетом) русских людей, но и заботой царя о своих воинах. При штурме города были бы потери среди русских войск и среди жителей, будущих русских подданных. Руководителей сдавшихся гарнизонов казнили уже свои начальники, за сдачу города. Отмечались случаи, когда и гарнизоны городов, взятых с боем, отпускались на свободу, но без оружия. Причем в городах сохранялась существовавшая ранее система управления. Да, были случаи грабежа и насилия, как это было правилом поведения победителей во все времена. Но в русском войске царя Иоанна Васильевича то, что допустимо в бою, жестко каралось после боя. Примеров этого множество, и не только в Средние века, но и в других войнах России, вплоть до нынешнего времени. Западные же страны вели себя по отношению к побежденным иначе. И примеров этого достаточно много, причем подтвержденных на Западе. Достаточно напомнить действия польско-литовского войска и их наемников при захвате русских приграничных городов — в частности, Великих Лук.

Однако в Западной Европе об этом умалчивали, а распространяли выдумки авторов, подобных Горсею, и перепечатывали их в XIX–XX вв. В России же творения Шлихтинга, Горсея и иных творцов клеветнических небылиц о Руси издаются и поныне — как свидетельства очевидцев, без объективных комментариев и оценки их соответствия истине, хотя бы формальной: ну невозможно уничтожить 70 или 700 тыс. жителей Новгорода, если их всего было 29 тыс.! Впрочем, некоторые комментарии есть, но они позорят их авторов. Так историк Н. И. Костомаров в предисловии к указанному сочинению Горсея пишет: «Несмотря на эти недостатки по отношению к общему колориту тогдашнего московского общества, характерам лиц, обычаям страны, Горсей вообще довольно верен».

Соратник Горсея Флетчер также написал сочинение «О государстве Русском, императоре Московском…». Однако в Англии его сочинение вызвало возмущение купцов «Московской торговой компании». Они написали письмо королеве Елизавете с требованием эту книгу изъять как предвзятую, лживую и этим портящую отношения с Россией.

Мало отличаются от европейских клеветников и некоторые современные российские очернители Ивана Грозного. Один из них пишет о выступлении царя на Соборе, что «в момент произнесения соборной речи у него „горели бешено глаза… и голос срывался от волнения“». Видимо, автор стоял рядом и конспектировал речь царя.

Материалы таких сочинителей, изменивших в свое время Руси и ставших активными участниками антимосковской (антирусской, т. к. Московское государство олицетворяло всю Русь) информационной войны, после третьего раздела Польши попали в архив Министерства иностранных дел России. Карамзин положил эти материалы в основу своих обличений Ивана Васильевича в жестокости. С подачи Карамзина, Иоанн Васильевич стал именоваться Иваном IV, хотя как царь он был первым.

Поставим вопрос: а был ли Иоанн Васильевич более жестоким, чем современные ему правители стран Западной Европы? Упомянутые иностранцы — авторы уничижительных сочинений о России времен Ивана Грозного — никогда не сравнивали события, происходившие в России, с происходившим в их родных странах. И не сравнивали потому, что сравнение было бы далеко не в пользу государств Западной Европы.

Российский историк Н. П. Скуратов в статье «Иван Грозный — взгляд на время царствования с точки зрения укрепления государства Российского» пишет: «Число жертв политических репрессий 50-летнего царствования хорошо известно по достоверным историческим источникам. Подавляющее большинство погибших названо в них поименно… казненные принадлежали к высшим сословиям и были виновны во вполне реальных, а не в мифических заговорах и изменах… почти все они ранее бывали прощаемы под крестоцеловальные клятвы, то есть являлись клятвопреступниками, политическими рецидивистами».

Следует отметить, что взятие под стражу крупного феодала являлось небольшой войсковой операцией ввиду наличия у него собственной вооруженной челяди, боевых холопов, дворян, военных слуг, порой весьма многочисленных. Этим обстоятельством, а не бессмысленной жестокостью опричников объясняются, как правило, людские потери во время таких операций. Например, князь Горинский, упомянутый Шлихтингом, был перехвачен во время бегства в Литву, вместе с ним погибли около 50 человек его дружины. Казарина Дубровского, изобличенного в злоупотреблениях при снабжении армии, опричники застали не в позе мирно сидящего за семейным столом, как описал Шлихтинг, а во главе пришедших к нему на помощь слуг и родственников, которые оказали вооруженное сопротивление.

Как уже выше сказано, среди осужденных на смерть находились и совершившие уголовные преступления, в том числе и люди из высшего духовенства и знати. Так был приговорен к смерти новгородский епископ: за «…измену, чеканку монеты и отсылку ее и других сокровищ королям польскому и шведскому, обвинен в содомском грехе, в содержании ведьм, мальчиков и животных и других ужасных преступлениях. Все его имущество — огромное количество лошадей, денег и сокровищ — было конфисковано в пользу царя, а самого епископа присудили на вечное заключение в погреб, где он жил в оковах на руках и ногах, писал образа и картины, делал гребни и седла, питаясь одним хлебом и водою» (18).

Историк Р. Г. Скрынников, посвятивший много лет исследованию эпохи Ивана Грозного, пришел к выводу, что за время правления Ивана Грозного были казнены или убиты при арестах около 4,5 тыс. человек (из них 86 принадлежали к роду Рюриковичей). К таким же цифрам пришел и митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн. «Мягкий и незлобивый по природе, — отмечал митрополит Иоанн, — царь страдал и мучился, вынужденный применять крутые меры».

Надо видеть разницу между жестокостью по необходимости, в интересах выживания государства, и издевательством, принуждением к подчинению и унижением. Иоанн Васильевич в детстве претерпел немало унижений от Шуйских и их приспешников, что привило ему стойкую непримиримость к унижению людей.

Люди, казненные при нем, были осуждены за измену, казнокрадство, грабежи, бездействие, приведшее к гибели многих людей. Могли ли быть среди них невиновные? Вероятно, да. Были и оклеветанные, и убитые случайно или по злобе исполнителей. Ведь среди них находились и люди, подобные Штадену, похвалявшемуся грабежами, убийством и обманом. Возможно, оклеветали главу посольского приказа дьяка Висковатова, обвиненного в связях с Речью Посполитой и Крымом в ущерб России. Известно, что царь через несколько лет после казни Висковатова заказывал его поминовение и выделял для этого немалые деньги. Но можно ли считать, что Грозный-царь залил кровью Русь, воевал со своим народом, как пишут некоторые зарубежные и российские сочинители? Население Московской Руси составляло в то время 6,5 млн человек, казнены за 37 лет около 4,5 тыс., что составляет 0,07 % от общей численности.

Иоанн Васильевич на фоне правителей Западной Европы выглядит гуманистом, но такого мнения о русском царе не могли допустить правители Западной Европы ни во времена Грозного, ни позднее.

Западноевропейские сочинители антироссийских творений никогда не сравнивают действия российских и западноевропейских властей, так как сравнение слишком явно не в их пользу. Сравним деяния Иоанна Васильевича и современных ему правителей «цивилизованной Европы».

Во Франции в 1572 г., во время Варфоломеевской ночи, перебито свыше 5 тыс. протестантов и более 30 тыс. в последующие дни в провинциях (упоминается также цифра 80 тыс.). В Англии при Генрихе VIII (1509–1547) за первую половину XVI в. были повешены только за бродяжничество 72 тыс. человек, при английской королеве Елизавете I (1558–1603), почитаемой в Великобритании, казнены 89 тыс. человек. В Германии при Карле V казнили более 100 тыс. человек. В Нидерландах герцог Альба уничтожил после взятия Антверпена 8 тыс., в том числе представителей десятков аристократических родов, в Гарлеме — 20 тыс. человек, а всего Филиппом II (1556–1598) за два года казнены около 100 тыс. человек. Десятки тысяч человек были сожжены на кострах по всей Западной Европе. И, как правило, эти люди были безвинны. Количество жертв Людовика XI, Карла V Габсбурга, Карла IX Валуа, Елизаветы I и других правителей не сопоставимы с количеством жертв Ивана Грозного. А уж виды казней, практиковавшиеся в Западной Европе, по своей жестокости не сопоставимы с теми, что применялись в России.

Казни соответствовали морали и нормам, господствовавшим в Европе того времени. Приведем как пример, к какой казни был приговорен Томас Мор. «Суд постановил провести казнь следующим образом — волочить его тело из Тауэра через все лондонское Сити в Тайтберн, там повесить, но не до смерти, а только до полусмерти, после снять из петли, после чего отрезать ему половые органы, потом вспороть живот, вырвать все внутренности и сжечь у него на глазах, после чего четвертовать, прибить по одной четверти тела над четырьмя воротами лондонского Сити, а голову выставить на Лондонском мосту». Король Генрих VIII заменил эту казнь Томасу Мору, учитывая его высокую должность (премьер-министр), на простое отсечение головы, за что объявлен добрейшим из правителей. Очень убедительно и эмоционально описал творения западноевропейских правителей наш писатель А. А. Бушков (9). Иоанн Васильевич на фоне западных правителей выглядит величайшим гуманистом, но в Европе тираном и извергом объявили именно его. Следовательно, дело не в количестве жертв и не в жестокости казней, которые в Западной Европе были более разнообразными и изощренными. Изображение личности русского царя как тирана и изверга в Западной Европе было нужно влиятельным политическим силам. В настоящее время искаженное изображение Иоанна Васильевича используется для очернения России.

Заметим, что и среди русских царей Иоанн Васильевич не отличался числом казненных.

Так, в России за время правления царя Алексея Михайловича Тишайшего и императрицы-матушки Елизаветы были казнены около 10 тыс. человек. Во время Медного бунта (в 1662 г. при правлении Алексея Михайловича из-за введения медной монеты взамен серебряной) казнили 7 тыс. человек, и более 15 тыс. подверглись отсечению рук или ног, ссылке, конфискации имущества. Все правители были людьми своего времени и следовали традициям, обычаям, сложившимся нормам. Они были вынуждены учитывать интересы правящего слоя, дворянства, купечества, церкви.

Известный российский и советский историк С. Ф. Платонов, исследовавший эпоху Ивана Грозного, пишет: «Бури Смутного времени и знаменитый пожар Москвы 1626 г. истребили московские архивы и вообще бумажную старину настолько, что события XVI в. приходится изучать по случайным остаткам и обрывкам материала. …Биография Грозного невозможна, …о нем самом мы знаем чрезвычайно мало. Мы не знаем его почерка, не имеем ни клочка бумаги, им самим написанного. Тексты тех литературных произведений, которые приписываются Грозному, дошли до нас в копиях, а не в автографах, и мы не можем восстановить в них точного авторского текста».

Иоанн Васильевич искренне верил в Бога, это отмечают и его противники. Иван Васильевич считал, что власть над Русью у него от Бога, и он перед Богом отвечает за Русь и русский народ. Иван Грозный подвергал казни или опале тех бояр и людей их окружения, кто замышлял или уже действовал против Руси. Но обычно он прощал тех, кто раскаялся и поклялся на кресте, что не будет выступать против Руси. И, как это ни покажется странным, но Иван Грозный не уничтожал людей, выступавших лично против него, но не против государства.

Иван Васильевич Грозный не был злодеем, каким он показан некоторыми историками и писателями как в России, так и за рубежом. Глава Руси не имел права быть всепрощающим гуманистом. Царю, чтобы сохранить Русь, нужны были ясная голова и жесткие руки, а порой бескомпромиссность и даже жестокость по отношению к ее врагам. Иоанн Васильевич после каждой казни изменников подолгу молился за души убиенных и просил у Бога прощения за свои действия. Великодушие и гуманизм первого десятилетия его правления, когда он прощал людей, предававших и царя, и Русь, как будет показано далее, дорого обошлись Руси.

Царь Иоанн Васильевич в ответ на упреки Курбского в жестокости писал: «Как же ты не смог понять, что властитель не должен ни зверствовать, ни бессловесно смиряться… Пойми разницу между отшельничеством, монашеством, священничеством и царской властью. Прилично ли царю, например, если его бьют по щеке, подставлять другую? Это ли совершеннейшая заповедь; как же царь сможет управлять царством, если допустит над собой бесчестие? А священнику подобает это делать — пойми же поэтому разницу между царской и священнической властью! Даже у отрекшихся от мира существуют многие тяжелые наказания, хоть и не смертная казнь. Насколько же суровее должна наказывать злодеев царская власть! … Даже во времена благочестивейших царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний. Неужели же ты, по своему безумному разуму, полагаешь, что царь всегда должен действовать одинаково, независимо от времени и обстоятельств? Неужели не следует казнить разбойников и воров? …Тогда все царства распадутся от беспорядка и междоусобных браней… Ты сам своими бесчестными очами видел, какое разорение было на Руси, когда в каждом городе были свои начальники и правители, и потому можешь понять, что это такое… Немало и иных было царей, которые спасли свои царства от беспорядка и отражали злодейские замыслы и преступления подданных. И всегда царям следует быть осмотрительными: иногда кроткими, иногда жестокими, добрым являть милосердие и кротость, злым — жестокость и расправы. Если же этого нет, то он — не царь, ибо царь заставляет трепетать не добро творящих, а зло. Хочешь не бояться власти? Делай добро; а если делаешь зло — бойся, ибо царь не напрасно меч носит — для устрашения злодеев и ободрения добродетельных… Чтобы охотиться на зайцев, нужно множество псов, чтобы побеждать врагов — множество воинов; кто же, имея разум, будет зря казнить своих подданных… Не радостно узнать об измене подданных и казнить их за эту измену». Здесь нечего добавить.

«Не мочно царю без грозы быти, — писал современник Иоанна. — Как конь под царем без узды, тако и царство без грозы».

Чтобы определить, кто и какие цели преследовал в конфликте Ивана Грозного с боярами, сравним, какой была Русь, а точнее Московское княжество, когда ему исполнилось 16 лет, и что представляла собой Россия к концу его жизни. Какое было окружение Ивана Грозного и положение Руси — России, кто и почему ненавидит и предъявляет претензии к первому русскому царю, объективные они или выдуманные с вполне определенными целями?

Иоанн Васильевич, вопреки распространенным вымыслам о его крайней жестокости, проявлял поразительное долготерпение и всепрощенчество к людям, покушавшимся на него или готовившим покушения. Так, он не стал расследовать обстоятельства смерти своей первой (по отзывам современников — любимой) жены Анастасии, хотя подозревал, что ее отравили. Исследование останков царицы Анастасии Романовой показало наличие в них мышьяка, в 10 раз превышающее смертельную дозу, что подтверждает его подозрения. Иван Грозный долгое время прощал покаявшихся заговорщиков, ограничиваясь высылкой их в места не столь отдаленные.

Карамзин в своей «Истории…» неоднократно с иронией пишет о мнительности Ивана Грозного. Но исследования останков как самого Ивана Грозного, так и его жен и сыновей — Ивана и Федора — показали, что все они были отравлены (42). Отметим, что и последняя жена Ивана Грозного также была отравлена, от смерти спас ее иноземный врач (18). Анализы ее останков показали наличие в них мышьяка, превышающее допустимые нормы. В связи с этим вызывает сомнение официальная версия, что его первый сын Дмитрий погиб, будучи уроненным нянькой в реку, когда та спускалась по сходне с судна на берег. Именно этому Дмитрию во время тяжелой болезни царя отказались присягнуть бояре — сторонники старицкого князя. Вызывает сомнения официальная версия о гибели в городе Угличе, во время правления царя Федора Ивановича, последнего сына Иоанна Васильевича, тоже Дмитрия, будто он умер от падения на нож во время игры в ножички. В те времена в народе ходили слухи, что его убили. Расследованием смерти царевича Дмитрия руководил князь Иван Шуйский, представитель давних противников царя. Кстати, Иван Шуйский после смерти Бориса Годунова официально признал, что царевич Дмитрий был убит по указанию Годунова. Дмитрий был единственным претендентом на престол в случае смерти царя Федора Ивановича.

То есть Иоанн Васильевич имел все основания опасаться как за свою жизнь, так и за жизнь близких ему людей.

Карамзин, завершая свое сочинение об Иване IV, подводит итоги его деятельности для России за весь период его правления. И они не соответствуют всему тому, что написано им ранее.

Упомянем еще об одном распространенном мифе. Карамзин в своей книге, основываясь на вымыслах Курбского, делит правление Ивана Грозного на два периода: первый — до смерти жены Анастасии — и второй — после ее смерти. В первом периоде Иван Грозный показан добрым человеком, послушным исполнителем воли некой Избранной рады, придуманной Курбским. По писаниям Курбского, эта Избранная рада состояла из Алексея Адашева — руководителя, священника Сильвестра, Курбского и К^о. Во втором периоде Иван Грозный представлен как тиран, злодей и самодур, разогнавший Избранную раду и ставший полным самовластием. Последователи Карамзина пошли дальше. Они придумали уже правительство Адашева и Сильвестра, причем Адашева называли всесильным временщиком, приписывая ему все положительные преобразования, произведенные на Руси во времена Ивана Грозного.

Исследования русского историка С. Ф. Платонова (1860–1933) показали, что ничего подобного в России не происходило. На Руси в то время были очень тверды традиции местничества, то есть власть и влияние окружающих царя зависели от их родовитости. Соправителем царя была Боярская дума. А. Адашев имел чин окольничьего, данный ему в 1551 г. Этот чин давал ему право участвовать в заседаниях думы с совещательным голосом. Чин думного боярина Адашев так и не получил. Отметим, что Алексей Адашев, приставленный Шуйским к Ивану в качестве спального, когда тому было еще 13 лет, пользовался доверием молодого царя. В 1547 г. царь произвел в окольничьи его отца — Федора Адашева. Это показатель доверия царя к Адашеву, так как его род относился к провинциальным боярам, и призвание в думу его отца было исключением. Иоанн поручил в 1549 г. Адашеву (которому тогда было 22 года) руководить Челобитной избой, то есть разбирать жалобы на власть имущих разных уровней, что позволяло тому влиять на назначение и смещение различных должностных лиц, чем Адашев и пользовался. Об этом с горечью писал сам царь. С. М. Соловьев так сообщает о роли Адашева и Сильвестра: «Сильвестр и Адашев, пользуясь неограниченной доверенностью царя в выборе людей, необходимо, если бы даже и не хотели того, должны были составить при дворе и во всех частях управления многочисленную и сильную партию людей, которые, будучи обязаны им своим возвышением, своими должностями, разделяли с ними их стремления. Известно, что Иоанн, избирая какого-нибудь сановника духовного, посылал Сильвестра поговорить с ним, изведать его ум и нравы; в делах военных и гражданских такое же влияние имел Алексей Адашев» (68, гл. 4).

Польский историк К. Валишевский отмечал, что Адашев был верным защитником боярских прав. Впрочем, близость Адашева и Сильвестра к клану Серпуховских и Шуйских не отрицал и Карамзин. Поэтому Адашев не мог быть инициатором и организатором мероприятий, направленных на усиление царской власти, ограничение прав боярства, укрепление дворянства, создание выборных органов власти, участие в судебных органах поместного дворянства, посадских людей и даже крестьянства. Фактически Адашев являлся оппонентом реформ, проводимых царем. Как оппонент он был полезен, так как заставлял молодого Ивана более тщательно продумывать свои действия. Что касается внешней политики государства, то Адашев был противником войны за овладение выходом к Балтийскому морю и сторонником войны с Крымом, к чему призывали и представители Запада. Тем не менее Россия в войну с Крымом не вступала, а предпринимала активные попытки двигаться к Балтийскому морю, что также не подтверждает приписываемую Адашеву роль всесильного временщика.

Доверие к Адашеву и Сильвестру царь потерял после тяжелой болезни в 1553 г. Он предложил двоюродному брату Владимиру Старицкому и боярам дать клятву верности своему сыну Дмитрию. Старицкий, вопреки порядку престолонаследия, уже сложившемуся среди московских князей (старший сын наследует отцу), предъявил свои права на престол. Сильвестр и отец Адашева поддержали Старицкого, а Адашев отмолчался. Иоанн выздоровел, но Адашев и Сильвестр со своими ближайшими сторонниками влияние на царя уже не могли оказывать. Оппонентами Адашева и Сильвестра по влиянию на царя были Захарьины-Юрьевы, родственники жены царя — Анастасии, получившие боярство в 1547 г. Отсюда и ненависть Адашева и его сторонников к царице. Обратим внимание на время утраты влияния на царя Сильвестра и Адашева — 1553 г., т. е. через 6 лет после вступления Иоанна на престол. Вот как об этом пишет сам Иоанн Васильевич: «Когда мы выздоровели, Сильвестр и Адашев не переменили своего поведения; на доброжелателей наших под разными видами умышляли гонения, князю Владимиру во всем потакали, на царицу Анастасию сильню ненависть воздвигли». В 1559 г. А. Адашев был удален от двора и отправлен в Ливонию.

Вопреки настойчивым предложениям княжат и их сторонников в окружении царя (Адашева и его коллег и наставников) царь отклонял их предложения по вступлению в войну с Крымским ханством. Россия в то время не могла воевать с Крымом — вассалом Турции, а следовательно, и с Турцией, имевшей самую сильную армию в Европе. Даже веком позже, когда южная граница России проходила более чем на пятьсот километров южнее, первые походы и Софьи и Петра I были неудачны, причем из-за не боевых потерь. Молодой Иван реально оценивал обстановку и поэтому предложения сторонников войны с Крымом игнорировал, ограничиваясь беспокоящими рейдами в Крым донских казаков. Однако А. Адашев все-таки оказал влияние на исход войны России с Ливонией. После разгрома основных сил Ливонии он как представитель царя заключил с Ливонией перемирие на полгода, что дало ей передышку и возможность найти союзника в лице Польши. В качестве герцогства Ливония вошла в состав Польши. Иван Грозный осудил действия Адашева, и в дальнейшем какие-либо его действия на внешнеполитической арене не упоминаются. Таким образом, нет оснований говорить не только о каком-то правительстве Адашева, но и вообще о его инициативах в проведении реформ и серьезном влиянии на управление государством.

Выдумкой А. Курбского является и влияние на управление государством Сильвестра. Сильвестр служил священником в Благовещенском соборе, правил службы, занимался размещением икон и картин на библейские темы в кремлевских палатах. Как хорошо образованный человек, обладавший даром убеждения и как пастырь мог оказывать определенное влияние на глубоко верующего царя. Отмечено его заступничество перед царем за опальных Шуйских и Старицких, с которыми он был близок. Но влиять на процессы управления страной Сильвестр не мог. Все это выдумки Курбского. В летописи Сильвестр упоминается только однажды — в эпизоде с пожаром в Москве. Потеряв влияние на царя, Сильвестр сам удалился в Кирилло-Белозерский монастырь.

Курбский, как было показано выше, в основном находился либо в войсках, либо воеводствовал в отдаленных городах и принимать участие в управлении государством также не мог, хотя царь ему чин боярина в 1556 г. и пожаловал, о чем в своем сочинении Курбский умалчивает.

Советский историк И. И. Смирнов, проследив по документам постепенное изменение состава Боярской думы в 1550-х гг., показал, что Избранной рады во главе с Сильвестром, Адашевым и Курбским никогда не существовало. Россией управлял царь, опираясь на Боярскую думу как законодательный и совещательный орган и аппарат Боярской думы — приказы — как исполнительный орган. Состав Боярской думы и приказов менялся по мере необходимости на всем протяжении 1550-х гг., пополняясь как представителями родовитой аристократии, так и все более активно привлекаемыми к управлению государственными делами представителями служилого дворянства. «Великие роды», как говорили современники Иоанна Васильевича, все явственнее оттеснялись от власти людьми «молодыми», не знатными. И, разумеется, такой сложный, болезненный для знати процесс не мог осуществляться без твердой политической воли самого государя, без его поддержки тех людей, которых он сам выбирал, в первую очередь оценивая их личные деловые качества, а не происхождение. Именно они и составили в 1550-е гг. правящую Ближнюю думу при государе.

В послании Иоанна Васильевича по поводу письма Курбского поставлен вопрос: «Что лучше — настоящий порядок вещей, когда государство успокоилось, пришедши в порядок при едином государе, или в прежнее время, когда усобицы терзали Землю?»

Верное понимание деятельности Иоанна Васильевича неотделимо от особенностей русского исторического пути. Следует рассмотреть, что же представляло собой русское государство к началу правления Иоанна Васильевича.