С поручениями в город Грушу посылали нечасто. Во-первых, послушанием не славилась. А во-вторых, так и норовила вляпаться по пути в какую-нибудь историю, в результате чего монастырю приходилось вступать в переговоры то с полицией, то с рассерженными обывателями, которые претерпели от Грушкиных, как говаривала игуменья Сусанна, «инициатив».

Матушка в прошлом преподавала в гимназии, потому любила ввернуть подобные словечки. Грушку он терпела из-за умерших родителей девочки, бывших когда-то близкими знакомыми игуменьи. Впрочем, как все монастырские, звала она девчонку Грушкой-лихоманкой и после очередной проказы с удовольствием стегала по рукам моченым ивовым прутиком. Розги, правда, в ход не пускала, а следовало бы. Девчонка считалась худшей из послушниц обители.

То, что Богоявленско-Анастасьин монастырь располагался неподалеку от центра городской жизни – рынка в Больших Мучных рядах и бесчисленных лавочек в Красных и Мелочных, – составляло для сестер большую досаду, ибо послушниц всех возрастов так и тянуло взглянуть на радости мирской жизни. Сколько ни увещевай, не грози карами небесными, воспользуются любым поводом пройтись мимо и поглазеть на товары.

Устав в монастыре при новой игуменье был не слишком строг, потому некоторые божией кары не очень-то боялись. Монахини ворчали, да что поделаешь?

Одно лишь спасало – держать ворота закрытыми, однако время от времени кто-то из послушниц отправлялся за стены обители с поручением, часто связанным с мирским. Отбирались для этого самые стыдливые и терпеливые к соблазнам, и в этот список Грушка-лихоманка попадала настолько редко, насколько было возможно.

Исключения делались лишь по великой необходимости.

В этот раз поручение было срочным, а час – неурочным. Все монастырские только-только встали на молитву, рядом вертелась лишь всегда норовившая опоздать к началу службы Грушка, и сестра Марфа, коей следовало определить порученца, махнула рукой.

Вообще, Грушка была в монастыре вовсе не обузой, как раз напротив. Девчонка была приставлена к санитарной службе в больнице, к тому же непростой, грязной – в отделении для душевнобольных, где содержались не буйные, которых сразу отправляют в специальные места, а те, которых нужно сперва вылечить от обычных болезней.

Обязанности свои Грушка выполняла старательно, врачи нарадоваться на нее не могли. Говорили, что выйдет из нее сестра милосердия дай Бог всякому, но в том, что касалось дел монастырских, была девчонка хуже некуда. Натерпелись от нее сестры немало. Хулиганка, строптивица и попречница! От нее то в жар, то в холод всех кидало! Одним словом – лихоманка!

Поручение было не слишком важное – с иным ее все же не отправили бы, – и сестра Марфа строго-настрого приказала Грушке вернуться в обитель не позже, чем через час.

Та поклялась, глядя на сестру Марфу честными круглыми глазами.

Тем глазам Марфа, впрочем, верила не слишком – уж больно быстрыми и горячими были, – поэтому для острастки припугнула девчонку таким наказанием, после которого та неделю сесть не сможет.

Грушка только хихикнула в ответ, а через мгновение ее уже и след простыл.

– Вот лихоманка, прости Господи, – только и оставалось буркнуть сестре Марфе.

Поручение из монастыря вело в швейную мастерскую. Шитьем и прочим вышиванием Грушка интересовалась не слишком, однако в самой мастерской было на что посмотреть. Куча разномастных тканей, пестрые ленты, кружева, нитки, смотанные в бобины, какие-то картонки и прутья – все это пленяло привычный к унылому черно-серому глаз послушницы. От подобного разноцветья сразу веселей делалось на душе.

Вволю поглазев, Грушка пошла было обратно, но по пути соблазнилась выступлением петрушек на бульваре, а потом, замерзнув, решила на минуточку забежать в чайную на Ильинской, заодно засмотрелась на новые трехэтажные крылья гостиницы «Старый двор» на углу с соседней Русиной. Гостиницу начали было ломать, но потом передумали и построили заново. Лучше прежнего!

В чайной за неимением денег она выпила пустого кипятку и совсем согрелась. Уходить, однако, не хотелось. Она налила себе еще полстаканчика, медленно выпила и неохотно вышла за дверь.

К обители шла мимо Табачных рядов, но тут заметила свалку и сразу сообразила, что кого-то бьют.

Ноги сами понесли ее в толпу, и, занырнув в самую середину, Грушка увидела: два разъяренных мужика колотят кого-то, с ног до головы мокрого.

– Господи Иисусе, да что же это такое, – прошептала она, стараясь не попасть под чьи-нибудь сапоги.

Между тем тот, кого лупили, совсем перестал сопротивляться, свернулся в клубочек и закрыл руками голову.

Грушка в отчаянии оглянулась на толпу. На нее, худенькую и тщедушную, никто не обращал внимания. Все были поглощены занимательным зрелищем и, кажется, собирались наслаждаться им долго.

– Да что же вы делаете, православные? – не выдержала она и кинулась оттаскивать одного, наиболее рьяного, который метил ударить жертву сапогом по голове.

Мужик, не оборачиваясь, двинул локтем. Грушка отлетела в толпу, очухалась от крепкого удара и кинулась снова.

– Дяденьки! Не надо! Оставьте вы его! – наскакивая на дюжих мужиков, кричала она.

– Уйди! Чего лезешь? – попробовал оттащить ее один из любопытствующих.

Грушка не далась, вырвалась и стала хватать бьющих за полы.

– Не надо! Пустите! Дяденьки!

– С ума сошла девка! Заберите ее, а то прибьют в запале! – крикнула какая-то баба.

– Дура! Не лезь! – попыталась остановить ее другая, с корзинкой, полной каких-то мешочков.

Но не лезть Грушка не могла. От бессилия из глаз брызнули слезы, платок упал с головы, волосы растрепались и лезли в лицо, но она все цеплялась за вошедших в раж мужиков, тянула прочь от бедолаги, которому, судя по всему, приходилось совсем тяжко.

В конце концов ее кинуло прямо под ноги нападавшим, и в один миг Грушка оказалась рядом с жертвой.

Убьют обоих, поняла она, но вместо того, чтобы попытаться отползти, прижалась к бедолаге и обняла обеими руками, закрывая собой от ударов.

– Господи! – ахнули в толпе.

Первый удар пришелся в плечо, а потом они посыпались один за другим.

Грушка сжала зубы и изо всех сил зажмурилась.

«Прости меня, Господи, за все и прими мою грешную душу!»

И тут случилось непредвиденное. Неведомая сила раскидала мужиков по сторонам, вздернула обоих битых и выволокла из толпы. Грушка попыталась вырваться, но ее крепко держали за шкирку. Удавалось только сучить ногами и бестолково махать руками. Растрепанные волосы мешали рассмотреть происходящее, она видела только посиневшее лицо избитого бедняги с заплывшими от ударов глазами. Тот висел мешком и молчал.

– Да не рыпайся ты! – рявкнул тот, что вытащил их.

Ей наконец удалось убрать с лица волосы, взглянуть наверх и обомлеть.

Прямо перед глазами качался из стороны в сторону – из-за того, что она моталась туда-сюда – наперсный «Николаевский» крест, восьмиконечный, и точно из серебра.

– Батюшка! – так и ахнула она.

– Кому батюшка, а кому – кара господня, – буркнул спаситель и наконец отпустил обоих.

Избитый тут же рухнул наземь, Грушка нагнулась над ним, а потом подняла глаза на благодетеля.

– В больничку его надобно.

– Без тебя знаю, – сердито ответил батюшка и, оглянувшись, махнул рукой, подзывая экипаж, коих в центре города хватало.

С возницей пришлось рядиться: не хотел везти окровавленное тело. Батюшке пришлось даже прикрикнуть. Грушке, которая собралась отправиться восвояси, было приказано ехать с ними и показывать дорогу до больницы. «Нездешний, значит, батюшка», – догадалась Грушка и принялась исподтишка разглядывать своего спасителя.

То, что он силен, она и так поняла. Вон как разбросал обидчиков! Когда ехали мимо того места, народ уже разошелся, а двое все еще не поднялись с земли, сидели – кряхтели.

Но оказалось, что батюшка к тому же замечательно красив. Прямо загляденье. Грушка и загляделась, да так, что чуть мимо больницы не проехали.

– Здесь! Здесь остановите! – крикнула она, спохватившись, и устыдилась.

Ей ли на мужчин засматриваться, тем более рукоположенных священников! Ужас какой!

Между тем батюшка на нее едва взглянул при посадке, а теперь и вовсе внимания не обращал, глядя на побитого мужичка.

Ну и хорошо! Не заметит ее красных от стыда щек!

С брички он соскочил первым, подхватил побитого и потащил.

– За мной давай, – бросил он ей через плечо.

Грушка засеменила рядом.

В приемный покой батюшка зашел по-хозяйски уверенно.

– Доктора быстро сюда! – крикнул, и сестры мигом кинулись врассыпную.

Исполнять приказание помчались, удивленно оглядываясь, сообразила Грушка.

Вышел знакомый доктор.

– Иван Иванович! – бросилась к нему Грушка. – У нас человек помирает!

– Так уж и помирает? – глядя на батюшку, держащего бедолагу поперек живота, сказал доктор.

Батюшке, как видно, такая небрежность не понравилась.

– Прошу поторопиться, – сквозь зубы произнес он.

Иван Иванович смутился и возражать не стал. Скомандовал санитарам, те подхватили бедолагу и, бухнув на носилки, потащили по коридору.

За ними, слегка поклонившись, поспешил и Иван Иванович.

– Он хороший доктор, – зачем-то сказала Грушка.

Батюшка развернулся к ней всем телом и уставился так, будто только увидел.

– Ты послушница?

Грушка кивнула.

– А чего в драку полезла? Разве не знаешь: двое дерутся, третий – не лезь? – насмешливо, как ей показалось, поинтересовался он.

Грушке внезапно стало обидно.

– Как это – не лезь! Разве ж можно – двое здоровых на одного болезного!

Голос стал еще насмешливей:

– А… Так ты за справедливость, выходит?

Грушка удивилась. Разве батюшки так говорят? Они же тоже за справедливость. Или он о другом?

– А не боялась, что тебя рядом положат бездыханной? Ты ж против них – воробей бесхвостый!

Грушка от таких слов разозлилась. Забыла даже, с кем разговаривает.

– Ну и что? Пусть положили бы! А все одно, смотреть, как человека ни за что убивают, не стану!

Батюшка хотел что-то сказать, но посмотрел на нее и передумал.

Вместо этого спросил:

– Как звать?

– Груша, – глядя исподлобья, ответила она.

В коридор вышел Иван Иванович.

– Все в порядке с вашим… больным.

– С вашим больным, доктор, – поправил батюшка и так взглянул на врача, что тот опустил глаза.

– Ну, я и говорю. Четыре ребра сломано, легкое задето, простужен сильно, но руки-ноги целы и пневмонии пока нет. Думаю, выкарабкается.

– Ну, я пошла тогда, – вдруг вспомнив, что ее давно заждались в обители, повернула к выходу Грушка.

– Куда? – схватил за рукав батюшка. – Доктор, осмотрите девочку. Ей тоже крепко досталось. Предвижу, что найдутся гематомы на спине, возможно, другие повреждения. В любом случае она нуждается в медицинской помощи.

Иван Иванович повернулся к ней.

– Опять, что ли, вляпалась в историю?

– Да нет, что вы! У меня все в порядке! Не надо меня…

– Раз я сказал, значит, надо! – повысил голос батюшка. – Забирайте ее, доктор!

В дальнейшие препирательства вступать с ним никто не решился.

Грушка с Иваном Ивановичем послушно двинулись в сторону смотровой, и уже там она вдруг вспомнила, что даже имени загадочного батюшки, который говорит так, будто имеет право всеми командовать, не спросила.

В монастырь вернулась, когда вечерняя служба еще шла и в кельях было пусто. Обрадовавшись, Грушка проскользнула к своей койке и быстренько улеглась, укрывшись с головой одеялом. Если увидят, притворится, что спит.

Оправдываться и получать нагоняй все же лучше поутру. Сейчас все тело так болит, что зубы ломит. К утру авось полегчает, тогда и разговоры можно будет разговаривать.

Утром, однако, ее не ругали, а отлучка как будто даже не была замечена. Вскоре выяснилось, почему – всем было не до этого. Игуменью с самого утра вызвали в духовную консисторию, как правильно называлась канцелярия Костромской епархии. Вернувшись, она призвала всех монахинь и нескольких взрослых послушниц на совещание, после которого в обители началась такая суета, что Грушке можно было нагоняя не бояться: о ней просто забыли.

Дело, однако, нашлось и для нее. Сестра Марфа гоняла послушниц в разные концы и, проходя мимо, велела отнести в парадную келью игуменьи несколько горшков с цветами.

Радуясь, что никто не заметил синяков на руках и шее, к утру налившихся густым цветом, Грушка потуже повязала платок и понеслась выполнять поручение.

Дверь в келью матушки Сусанны была открыта, и Грушка не сразу решилась войти. Замешкалась на пороге, раздумывая, и услышала нечто удивительное.

В келье беседовали двое. Второй, по голосу солидный мужчина, говорил:

– Поскольку Богоявленско-Анастасьин монастырь станет одним из центров торжеств, безопасность царственных особ должна быть обеспечена на самом высоком уровне. Накануне к вам прибудут многие представители императорской семьи.

– Честно говоря, батюшка, только нынче узнала, что великая княгиня Елизавета Федоровна высказала пожелание остановиться в моих покоях. Я уже распорядилась готовить места в Игуменском Восточном корпусе. Великая княгиня, как видно, не забыла, что пятнадцать лет назад, в праздник Вознесения Господня, здесь, в Соборе и крипте монастыря, молился ее супруг, московский генерал-губернатор Великий Князь Сергей Александрович.

– Более того, я слышал также, что сам император…

– К сожалению, нет, отец Антоний. Из-за обилия праздничных мероприятий император присутствовать на службе не сможет, но двадцатого мая обещалась быть императрица Александра Федоровна с цесаревичами и цесаревнами, чтобы приложиться к чудотворной иконе Феодоровской Божией Матери. В этом году, слава Господу, ее решено оставить у нас до отъезда царской семьи и лишь после перенести в Успенский Собор Кремля. К этому событию мы готовились еще с Успенского поста.

– Я уполномочен оказать обители всяческое содействие в деле охраны наряду с полицией и жандармерией.

– Да у нас их уже и так перебывало немерено, – вздохнув, тихо промолвила игуменья. – Теперь, чую, рвение усилится вдесятеро.

– Понимаю и сочувствую, матушка Сусанна. К сожалению, наши полицейские чины не до конца осознают святость мест, где будут происходить важнейшие события не только для государства, но и всего православного мира.

– Не хочу жаловаться, отец Антоний, но как вы правы, прости Господи.

– Крепость вашего духа, матушка, известна повсеместно.

Грушка, притаившаяся за углом, собиралась подслушивать и дальше, но подвел нос, уткнувшийся в цветок герани: в нем некстати что-то зачесалось, и Грушка, не сдержавшись, чихнула, да так сильно, что эхо рассыпалось по игуменским покоям горохом.

Голоса мгновенно стихли, а затем на пороге выросла внушительная фигура игуменьи.

– Ты чего здесь? – сердито зашипела матушка Сусанна и больно дернула Грушку за руку.

– Цветы принесла, – выдавила она, краснея до кончиков ушей.

– Позже придешь! – махнула рукой игуменья и торопливо пошла обратно.

Любопытная Грушка сунула нос посмотреть, с кем таким важным она беседует, и чуть не ойкнула в голос от удивления.

В келье игуменьи сидел вчерашний батюшка!

Вот как зовут ее спасителя – отец Антоний!

Будет знать, за кого свечку ставить!