На следующий день еще до свету так и не отруганная Грушка заторопилась в больницу. Был ее день дежурить в отделении самых болезных. Черной работы она не боялась, от гнойных ран не отшатывалась и не чуралась самого страшного – обмывать покойника, буде какой из болезных наконец отмучается.

В этот раз трупов за ночь не прибавилось, и Грушку отправили до обхода врача прибрать в палатах. После ночи там было грязно, в иных невыносимо воняло рвотой и испражнениями.

Засучив рукава подрясника и подоткнув подол, Грушка сноровисто взялась за дело, умудряясь при этом мурлыкать себе под нос что-то веселое. Услышала бы сестра Марфа, все волосья из головы повыдирала бы за такое, потому что напевала послушница не псалмы, а самые что ни на есть вульгарные песенки. Из любимых – «Как хороши те очи», «Зачем любить, зачем страдать», а чаще других – романс «О, подожди, не уходи!»

Песни Грушка заучивала с грампластинок – слушать их она тайком бегала в лавку Табашникова, ценителя романсов и прочей музыкальной продукции, которую в обители даже упоминать было запрещено. Ей нравились грампластинки с этикетками «Экстрафонъ» и «Артистотипiя», на которых было написано, что выпускались они в Киеве. На них всегда были веселые песни, Грушка запоминала их едва ли не с одного раза, а потом пела потихоньку, когда рядом не было никого из монастырских.

Другой ее запретной страстью стало кино. Уж как ни строжила послушниц игуменья, как ни грозились монахини, а трем девчонкам однажды удалось несколько минут посмотреть недавно выпущенные «Ночь перед Рождеством» и «Домик в Коломне».

В отличие от многих послушниц Грушка была не просто обучена грамоте, но и до монастыря успела прочитать немало книг, имена Пушкина и Гоголя знала, поэтому дорассказала подружкам то, что не успели досмотреть.

Во время показа в кинотеатре тоже играла музыка, и, глядя на бегающие по клавишам руки тапера, она мечтала в один прекрасный день вот так же сесть за рояль и сыграть «Я помню вальса звук прелестный».

Ах, как бы она смотрелась там в бархатном платье!

Что удивительно, Грушка ни минуты не сомневалась: судьба быть постриженной ей не грозит.

Ну, не будет она монахиней и все тут!

Почему?

Да потому, что не хочет!

Именно об этом размышляла Грушка, возя тряпкой по полу в палате для тяжелобольных, и вдруг, бросив взгляд на одну из коек, узнала бедолагу, которого чуть не убили возле торговых рядов.

Бедняга был без сознания. Грушка с жалостью смотрела на заплывшее сплошным синяком лицо, худую, туго перемотанную бинтами грудь с поломанными ребрами.

У нее самой от тех ударов болела спина, и шея плохо ворочалась, а этому каково? Весь синюшный!

Она нагнулась, чтобы поправить сползшую простыню, и вдруг синюшный совершенно четко произнес:

– Некуда мне деваться. Должен я их вернуть. Золото. Золото. Господи, да за что! Потерял, теперь в ответе.

Горечь, с которой это было произнесено, поразила Грушку в самое сердце.

О чем это он? Кого вернуть? Неужто семью потерял и теперь ищет? Как понять?

Грушка постояла возле кровати, надеясь услышать что-то еще, но болезный снова впал в забытье. На всякий случай она нагнулась над ним, выставив из-под платка ухо. Бедолага дышал прерывисто, со всхлипом, но губы, покрытые налетом, были крепко сжаты. Грушка подождала, с жалостью глядя на покрытое испариной и искаженное страданием лицо, но больше ничего не услышала и, вздохнув от сочувствия, принялась старательно возить тряпкой по щербатым доскам.

Домывая полы, Грушка все думала о сказанном, чувствуя, что за словами стоит что-то важное.

Но что?

Сестра из хирургического крикнула, что надобно вынести тазы из операционной, Грушка побежала туда, потом делала еще что-то, но о синюшном болезном помнила и, закончив перематывать выстиранные бинты, снова пошла в палату. Мужичок лежал в той же позе, не шевелясь, и Грушка решила, что надобно его повернуть чуть набок, иначе тело затечет и появятся пролежни, которые потом не выведешь. Так она и сделала – осторожно, умело, так, что болезный и не охнул, а только вздохнул в своем сне как будто от облегчения.

Время близилось к обеду, и ей пора было уходить, но Грушке не хотелось возвращаться в опостылевшую обитель. Она отошла к окну, решив напоследок проветрить палату, и вдруг услышала:

– Да что делать-то?

Грушка оглянулась, решив, что заглянул кто-то из докторов, но дверь была закрыта, а больной вроде бы лежал в крепком забытьи.

Она еще немного постояла, с грустью глядя на зарядивший за окном дождик. Если разойдется, пока добежит до обители, промокнет насквозь, а сушить одежу нынче негде. Печи по наступлению тепла в кельях не топят, а на улице разве высохнет? Еще больше только намокнет. Да и переодеться еще надо додуматься во что. Белье чистое выдают после бани, а запасной подрясник еще с прошлого года мал и короток. Сестра Марфа требником по лбу огреет, коли увидит, и оглоблей обзовет, за то что вытянулась. Хотя не больно она и выросла. Ниже нее только Маша и Фрося, но те помладше будут.

Можно и в мокром походить, конечно. Многие на себе одежду сушат. Только не любит она мокрое. С детства не любит. Однажды они с матушкой вот так же промокли насквозь, а потом мама стала кашлять кровью и умерла.

Грушкины мысли прервал шум в коридоре. Она вышла и увидела небольшую толпу возле перехода, ведущего в церковь при больнице, в которой отпевали умерших.

С людьми разговаривал главный врач Денис Григорьевич, и было видно, что он страшно зол.

Подойти Грушка не решилась. Главврача она боялась до смерти. Уж больно грозен.

Мимо торопливо пробежала старшая медсестра. Грушка пошла за ней.

– Ольга Петровна, что там за шум у нас?

Та расстроенно махнула рукой. Она все воспринимала близко к сердцу.

– Три покойника нынче на отпевание, а батюшка наш опять запил. Неделю был трезв, как стеклышко, а как служить, так вусмерть напился. Ну как назло! Куда теперь этих покойников отправлять! В епархию позвонили, конечно, но там на нас плевать!

Ольга Петровна побежала дальше. Грушка отправилась было следом, но тут в конце коридора показался Иван Иванович, а с ним – кто бы мог подумать! – отец Антоний.

– Уж вы простите нас, мирян, батюшка, – семеня и чуть приседая от избытка подобострастия рядом с широко шагающим отцом Антонием, тараторил Иван Иванович. – Может, так не положено, но слезно просим выручить! Я как вас в окно увидел, сразу подумал: Господь послал! Всего-то и делов, что отпевание провести. Родичи, понимаете ли, из уездов приехали, назад им никак! Отпевать надо и хоронить! У всех на кладбищах места готовы, поминки заказаны, гости, то есть, тьфу, провожающие – или как их там – съехались, а у нас такая оказия, прости Господи! Наш недосмотр, понимаю, но кто не грешен!

Батюшка то ли слушал, то ли не слушал, но хода не сбавлял, и Иван Иванович решился добавить последний аргумент:

– На вас единого уповаем, аки на Спасителя!

Отец Антоний даже головы не повернул в его строну, хотя сказанное было великой ересью. Не замедляя хода, он врезался в толпу возмущенных родственников и прошагал прямиком в храм, бросив на ходу, чтобы готовили облачение.

– Батюшка, так нам заходить? – сунулся к отцу Антонию один самый активный родственник.

– Разрешительную молитву творили? – сурово взглянул на него отец Антоний.

– Само собой, батюшка! Все как положено!

– Покойников заносите! Как все будет готово, зайдете! И хватит Бога гневить скандалом! Не то наложу епитимью, не обрадуетесь!

Присутствующие пристыженно притихли. Отец Антоний зашел внутрь и закрыл двери.

Главврач с Иваном Ивановичем переглянулись и разом вздохнули с облегчением.

Грушка так и не смогла уйти. Протиснулась в маленький предел, где отец Антоний читал заупокойный чин «Последование мертвенное мирских тел», да так и простояла всю службу до самого конца.

Однако время было возвращаться в монастырь. Точнее, давно пора там быть, если не хочешь получить взбучку, а то и наказание пострашней!

Она уже шла торопливо к выходу, как вдруг – да что за день такой нынче! – снова послышался шум. Мимо пробежал Иван Иванович и зашел как раз туда, где лежал тот самый синюшный болезный. У Грушки от нехорошего предчувствия похолодело в груди. Бросившись следом, она забежала в палату и увидела, что болезный, весь вытянувшись, лежит на койке бездыханный, а шея у него странно раздута.

– Кончается, – равнодушно сказала за спиной Грушки санитарка Лиза, заглянувшая в палату из любопытства.

Иван Иванович склонился над больным, но сразу было видно, что делать он ничего не собирается. Тоже, наверное, решил, что бесполезно, догадалась Грушка. К горлу подступили рыдания, но тут случилось непредвиденное.

Мимо них, стоящих в бездействии вокруг кровати, к больному прошел отец Антоний, нагнулся, постучал пальцами по груди – раздался звук, как будто по барабану бьют или по надутой щеке, – и повернулся к медсестре Тонечке.

– Быстро несите шприц с толстой иглой!

Дважды повторять Тонечке не надо. Метнувшись, она вернулась со шприцем.

– Шестнадцатый калибр, доктор.

Так и сказала – «доктор». И никто не возразил.

То, что случилось дальше, было вообще вне Грушкиного понимания. Нащупав на груди больного одному ему известное место, батюшка всадил туда иглу, снял шприц, и в тот же миг послышался звук, спутать который с чем-то другим было невозможно: больной задышал. Через воткнутую в него иглу!

Все молча слушали, только Иван Иванович стал вдруг бледен.

Отец Антоний повернулся к нему.

– У него закрытая травма грудной клетки. Легкое повреждено отломками ребер. Напряженный пневмоторакс – распространенное явление, и в таких случаях лучшего, чем игольчатая декомпрессия, придумать сложно. Вам остается провести зондовую торакостомию. Справитесь?

Иван Иванович из белого сделался красным, как рак.

– Разумеется, … батюшка.

– Ну так делайте!

И пошел прочь. Такой высокий и такой красивый.

У Грушки сдавило грудь. Сейчас у нее тоже этот самый торакс начнется, испугалась она и побежала следом.

Услышав топот башмаков за спиной, отец Антоний покосился через плечо и взглянул удивленно, даже раздраженно.

– Что тебе, девочка?

– Батюшка, скажите, что с ним случилось. Почему вы его иголкой стали тыкать?

– А тебе что за нужда знать?

– Так а вдруг с ним снова такое? Мне ж надо понимать!

Батюшка, до сих пор шедший, не сбавляя скорости, остановился, повернулся к ней всем телом и, оглядев с головы до ног, усмехнулся.

– Ишь ты! Надо понимать! Ну, по-простому если, случается так, что воздух в грудную клетку поступает, а выйти не может. Начинает давить на легкое и на сердце. Дальше – остановка дыхания, а затем и сердца. Понимаешь?

– Понимаю, – ответила Грушка.

– Отец Антоний снова усмехнулся и зашагал дальше. Она засеменила рядом, пытаясь и не попадая в его широкий шаг.

– А как вы заметили, что с ним это… самое произошло?

– Кожа посинела, вены на шее набухли, ну, и дыхание прервалось.

Он говорил так, будто думал уже о другом, но Грушка не отставала.

– Большой иглой надо проткнуть, чтобы воздух выпустить, да?

Отец Антоний покосился, хотел ответить насмешливо, но вдруг снова остановился и произнес очень серьезно:

– Не просто проткнуть, а в нужном месте. Попасть в межреберный промежуток на уровне среднеключичной линии. В четвертом или пятом межреберье. Это сложно, понимаешь?

Грушка кивнула и словно увидела этот межреберный промежуток. Да, именно сюда надо вставить трубку. Вот так. Воздух выйдет, остается поставить зонд и…

Она очнулась и наткнулась на внимательные серые глаза.

– Ты сейчас рукой иглу вставляла? – поинтересовался отец Антоний.

– Нет, что вы! Я просто так! – испугалась Грушка.

А ну как велит гнать ее из больницы, чтобы не вздумала проверять!

Отец Антоний посмотрел в ее честные глаза и, отворачиваясь, кинул:

– Ну, бывай здорова!

Как? И все? Так и уйдет? Она больше его не увидит?

– А он поправится? Этот болезный! – кидаясь за ним, крикнула она.

– Все в Божьей воле! – небрежно бросил он. – Молись!

– Он в бреду говорит всякое, – цепляясь за последнюю возможность задержать его хоть на минуту, сообщила Грушка. – Все вспоминает о какой-то утрате. Должен, говорит, я его найти. Что-то дорогое потерял, как видно. Золото, говорит, золото. Наверное, о семье своей.

Отец Антоний, стремительно движущийся к выходу, вдруг затормозил и развернулся так резко, что она ткнулась носом ему в живот, ощутив исходивший от него тонкий и очень приятный запах.

– Повтори! – приказал он, уставившись вдруг сузившимися глазами.

– Семью говорю, наверное, потерял. Плачется теперь.

– Да не это, – поморщился отец Антоний. – Что он сказал про золото?

Безмерно удивившись перемене, Грушка послушно повторила все, что слышала от болезного.

Ни слова не ответив, отец Антоний зашагал обратно и, войдя в отделение, направился прямиком в палату, где лежал ее болезный.

Того уже привезли из операционной, и он снова то ли впал в забытье, то ли просто спал. Из грудины сбоку торчал зонд.

«Справился Иван Иванович», – удовлетворенно подумала Грушка.

Отец Антоний придвинул к кровати табуретку, сел, нащупал у больного пульс и удовлетворенно кивнул.

– Поправится теперь? – не утерпела Грушка.

Батюшка оттянул у больного веки, откинув простыню, внимательно осмотрел повязки и кивнул.

– Будем надеяться. Ты вот что. Оставайся здесь и глаз с него не спускай. Если заговорит, запишешь. Вот, держи.

Он протянул ей вырванный из маленькой книжечки листок бумаги с карандашом, поднялся и ушел.

Она даже не успела сказать, что остаться ей никак невозможно.

Послушницам помимо монастыря нигде ночевать не дозволяется. Только по особому разрешению и благословению.

Грушка посмотрела на закрытую дверь, а потом уселась на табуретку и решила, что не сойдет с места, пока синюшный болезный не откроет глаза.

Помоги ему, Пресвятая Богородица!