Дорога была обычной – асфальт, разметка, столбы с камерами.

Фирсов вёл машину, не превышая скорости, держался правее. За окнами тянулись поля, редкие хутора, и снова поля. Стерхова смотрела в боковое стекло. Фирсов время от времени бросал взгляд на часы.

Трасса стала пустеть. Встречных машин не было, попутных – тоже. Лес подходил всё ближе: сначала редкими островками, потом сомкнутой, тёмной стеной.

Асфальт закончился незаметно. Сначала пошли заплаты с неровными краями. Потом их стало больше, и они слились в однородное серое полотно, которое постепенно превратилось в грунтовку: дорогу, с водой в глубоких колеях.

Лес подступил вплотную – ветки скребли по бортам машины, низкорослые кусты били по днищу. В салоне запахло сыростью, болотной водой и бензином.

Фирсов включил печку, но воздух не стал чище.

Машину трясло. Не сильно, но постоянно. Стерхова держалась за поручень над дверью.

– Ещё далеко? – спросила она.

Фирсов не отрывал глаз от дороги. Колёса уходили в колею, он выруливал, возвращался, снова уходил.

– По лесу километров пять. Дальше машина не пройдёт.

Дорога стала узкой, чуть шире капота.

Помолчав, он добавил:

– Болотник, тягач и помпа уже на месте.

– Давно?

– Работают с утра. Может, нашли, а может, ещё нет.

Машина свернула. Дорога пошла между мшистыми буграми. Под колёсами зачавкала грязь вперемешку с торфом. Ветки скребли по кузову – по дверям, по стёклам. Фирсов сбавил скорость. Ехали медленно – шагом, иногда чуть быстрее.

Он заглушил двигатель, и тишина ударила в уши – не та, городская, а плотная, вязкая, какая бывает только в глухих местах.

Стерхова слышала, как бьётся ее сердце – глухо, ровно, у горла. Ни ветра, ни птиц. Где-то далеко, за пределами видимости, гудела техника – низко, монотонно, как воющий зверь.

Фирсов вышел из машины, обошёл капот, остановился у края колеи. Посмотрел вперёд, на темную низину.

– Дальше – только пешком.

Он достал из багажника резиновые сапоги, протянул Стерховой.

– Наденьте.

Пока она надевала сапоги, Фирсов достал карту, развернул, посмотрел и снова сложил. Глянул на Стерхову. Предупредил:

– Смотрите под ноги. Может затянуть.

Она кивнула, и они двинулись в путь.

От машины в сторону болота тянулся настил из досок – старых, почерневших, с щепками по краям. Доски прогибались под ногами, из-под них сочилась вода с ржавым отливом. Фирсов шёл первым, ступал осторожно, проверял каждую доску, прежде чем наступить.

Когда настил закончился, пошли по влажному мху, который пружинил под сапогами, как поролон. Местами он держал, местами проседал – и тогда нога уходила в холодную жижу по щиколотку.

Стерхова перебиралась с кочки на кочку. Они были круглые, скользкие, поросшие бледным мхом. Между ними – чёрная, неподвижная вода.

На подходе к болоту их встретил оперативник. В болотных сапогах, в грязном комбинезоне, с рацией на поясе. Увидел – и кивнул, не здороваясь.

– Обходите тёмные участки. Там дна нет.

Сказал и пошёл дальше, в сторону техники.

Фирсов двинулся следом. Иногда оглядывался. Но руки не подавал. Стерхова не просила. Сама перепрыгивала, обходила и выбирала место, куда поставить ногу.

Они прошли мимо низкой болотной ямы. Вода в ней была неподвижной, с маслянистой плёнкой на поверхности. Ни ряски, ни пузырьков – мёртвая вода. Рядом зиял вскрытый торфяной карман – чёрный, влажный, с рваными краями, будто землю вырвали куском. Оттуда тянуло сладковато-гнилостным запахом, который лез в нос, в горло, в лёгкие.

Воздух стал вязким, им было трудно дышать. Стерхова сделала шаг, встала на твёрдую кочку, наклонилась и упёрлась руками в колени. Дышала через воротник пиджака – ткань задерживала запах, хоть и не полностью.

Небо качнулось, земля ушла из-под ног. Она зажмурилась, сжала челюсть, подождала.

Фирсов ждал, не приближался и не торопил.

– Идите левее. Там суше.

Стерхова распрямилась. Кивнула. Сделала шаг левее, туда, где мох казался плотнее, а кочки стояли чаще.

Они добрались до места. Болото здесь было шире и чёрнее. Вода стояла неподвижно: маслянистая, с редкими пузырями, которые лопались без звука.

У кромки болота на дощатом настиле стоял тяжёлый болотник – широкие гусеницы, проржавевший корпус, кабина с треснутым стеклом. Рядом с ним – тягач с размотанным тросом. Ещё один вездеход, забрызганный торфом по самые окна, стоял чуть поодаль, двигатель ещё не остыл – из-под его капота тянуло теплом и соляркой.

На досках, брошенных прямо на мох, лежали стропы, цепи, багры, бухты троса – всё в грязи и в листьях. Мотопомпа гудела натужно, с надрывом, будто ей не хватало воздуха. Рядом с ней тарахтел генератор, задавая ритм тяжёлой работе.

Чуть поодаль, в рабочем комбинезоне, стоял Занин. Рядом с ним – двое помощников. У кривого, перекрученного дерева стояли свёрнутые брезентовые носилки.

Один из оперативников махнул рукой:

– Сюда.

Стерхова подошла ближе. Сначала под плёнкой стоячей воды ничего не было видно – только чёрное зеркало, в котором отражалось серое небо. Помпа согнала очередную порцию жижи, и под ржавой взвесью проступила крыша автомобиля.

Жижа шевелилась, оседала, медленно уходила. Из-под воды показалась верхняя часть машины, разбитое лобовое стекло. Трещины разбегались от центра, как паутина. Потом – провал бокового окна.

Через несколько минут «Москвич» появился целиком. Кузов был ржавый, с дырами. Колёса сгнили, из протекторов торчала бурая труха. Задняя дверца была приоткрыта – из неё сочилась чёрная вода, пахло гнилью и чем-то сладковато-приторным.

Фирсов смотрел на машину.

– По описанию совпадает.

Стерхова сделала шаг. Потом ещё один. Остановилась у самой кромки, там, где кончался дощатый настил. Доска под ногами просела. Сапог соскользнул.

– Назад! – крикнул оперативник.

Она отступила. И только тогда посмотрела вниз.

Два оперативника в болотных сапогах, забрызганных чёрной жижей, завели трос под кузов «Москвича». Работали медленно, без суеты – каждое движение выверено, каждый шаг продуман. Один держал багор, поддерживал днище, чтобы трос прошёл под ним. Второй направлял, подхватывал, поправлял. Руки в рабочих руковицах скользили по металлу, но не срывались.

Болотник подали ближе. Тягач зацепился страховочным тросом за корягу – самую толстую и надёжную, какая нашлась на краю болота. Лебёдка загудела, выбирая слабину. Трос натянулся, задрожал.

Машина не двигалась, только вибрировала. Болото держало крепко, не отпускало.

Оперативник подал знак. Тягу усилили. Лебёдка завыла выше, трос натянулся до предела. Кузов отлип не сразу: пошёл на сантиметры. Потом вдруг рывком приподнялся, и машина поползла вверх.

«Москвич» выходил из жижи перекошенный, тяжёлый, весь в чёрной болотной грязи. Вода стекала с крыши, с капота. Из салона хлынуло чёрное месиво – торф, вода, мелкие коренья.

Ударил тяжёлый запах, от которого перехватило горло.

Крыша и окна показались у кромки. Тягу сбавили, и лебёдка затихла. Занин сделал несколько снимков: общий план, ракурс, фиксация положения.

После этого машину втащили на дощатый настил. Тягач подтянул, «Москвич» встал на обода и замер.

Сначала показалось, что машина пустая. Салон был чёрным, залитым болотной жижей.

Стерхова смотрела, не отрываясь.

На переднем сиденье проступил контур: плечи, склонённая набок голова.

Ниже, у края сиденья, показался детский ботинок с раскисшей подошвой, которая висела лоскутом. Шнурки были завязаны – бантиком, аккуратно.

Из глубины салона проступали очертания тел. Не скелеты. Болотные мумии, стянутые кожей и тканью. Двое взрослых на передних сиденьях. Двое детей – сзади, прижатые друг к другу, скрюченные в маленькие комки.

Один оперативник отвернулся и сплюнул в сторону. Другой сквозь зубы матюгнулся, но продолжал работать.

Занин сделал первые снимки тел. Отступил на шаг, поставил флажок – ярко-оранжевый, чужой среди чёрного болота и серого неба.

– Не перекрывайте свет!

Стерхова стояла не двигаясь. Смотрела на маленький ботинок. Руки опустились вдоль тела.

Фирсов достал из папки бланк протокола. Прижал его к планшету, не сразу нащупал в кармане ручку. Начал заполнять: дата, место, время осмотра.

Помощник Занина раскрутил рулетку. Металлическая лента выскользнула из рук, блеснула и упала на доски. Он поднял, натянул её и назвал цифры. Криминалист записал в блокнот.

Стерхова подошла вплотную к машине и заглянула внутрь. Упёрлась рукой в грязный борт.

Занин шагнул ближе.

– Болото консервирует, – его голос был тихим, без деловой сухости. – Поэтому сохранились.

Стерхова промолчала.

К ним подошел Фирсов.

– Это Кеттунены.

– Да.

Она развернулась и пошла по настилу до самого края, туда, где кончались доски и начинался мох.

Села на ящик и, сгорбившись, обхватила себя за плечи.