1. Колючка

Инна очень хотела в тюрьму. В основе романтизма лежала личная причина. Младший брат загремел по сто пятой, сел за убийство, но об этом в своих запросах на учебную практику она не распространялась.

«Студентка, пятый курс пединститута, пишу диплом на тему “Трудные подростки…”». Таких заявок она отправила по разным адресам штук двадцать, ответили из одной-единственной колонии, которая находилась в нашем городе. И пришлось ей пиликать к нам из Томска, а это, между прочим, три дня на поезде.

С нашего вокзала в поселок с детской зоной отправлялся маленький чумазый автобус. Инна спросила, идет ли он до колонии. Кондукторша утвердительно кивнула, оторвала билет, и тут же любопытные бабки спросили у Инны, зачем ей в колонию. Она объяснила:

– Учительница, еду на практику.

– А не боисси? – спросили бабки. – Там же хулиганы?

И сами же прекрасно за нее ответили:

– А че их там бояться? Там они под охраной. Это нам надо бояться, у нас тут ночью нос не высунешь.

Да, так и было. В начале девяностых на вокзале у нас крутилась шпана, так что по вечерам молоденьким девушкам появляться в этом районе настоятельно не рекомендовалось.

Свободных мест в автобусе не было, бабки с узелками и школьники забили весь салон, мужики в ондатровых шапках и женщины в нелепых вязаных беретах держались за поручни. Инна тоже держалась и с нетерпением смотрела на дорогу. Она ждала, когда же появится колокольня.

Старая колокольня – это был главный ориентир. Как часто случается, тюрьму разместили в монастыре. От него осталось несколько построек, часть стены и колокольня. Инна ее увидела, как только проехали речку и свернули в поселок.

Водитель неожиданно затормозил, и весь салон качнуло. На дорогу выскочил матерый кабан, поэтому пришлось остановиться. Пассажиры были страшно рады этой встрече, все полезли к окнам смотреть на кабана. А он минутку постоял, взглянул на водителя и побежал в лесок.

Лес был рядом, воздух в поселке был свежий, сосновый, но от этой свежести становится еще тоскливее, когда посмотришь на серый забор с колючей проволокой. Поздняя осень – не самое лучшее время для экскурсий в тюрьму.

На КПП у Инны проверили документы, перетряхнули сумку, железные двери одна за другой закрылись, холодные стены зажали красавицу в узком проходе, и лязгнул засов. Этот звук за спиной, металлический, впечатляет многих, кто приходит в тюрьму на денек, на часок. Люди знают прекрасно, что вечером будут спать дома, но все равно оглядываются. Неприятно, когда тебя замыкают. Инна не заметила этот засов, нервишки у нее были крепкие, она спешила увидеть тюрьму своими глазами. Ха! Она еще не знала, что останется в зоне на всю жизнь. И даже замуж выйдет за одного заключенного, за Германа, с которым она как раз и встретилась в нашей колонии.

Ее провели к начальнику. Он сидел в мрачном кабинете, обшитом лакированными досками. Черненький, стрижен коротко, глазки бегают, губы нервные… Когда он встал, Инна заметила, что рядом с ней он просто коротышка. «Крошка Цахес, – первое, что пришло ей в голову, – чифирит и ворует по мелочи».

– Ведите в школу, – сказал начальник мальчикам в погонах, – к директору.

И натянул такую значительность на рожу, как будто отдал приказ войскам наступать.

Школа располагалась в серой коробке. Полы блестели, несмотря на дождь, воняло хлоркой, и все люстры качались. Их раскачивал парень в черной робе. Белые шары он доставал деревянной шваброй и гудел на весь коридор:

– Землетрясение! Зем-ле-тря-се-е-е-е-ние!

Из кабинета выглянул мужчина. Брови в кучу, галстук, чубчик… Это и был директор школы. Воротник его джинсовой рубашки был прихвачен медными уголками, так было очень модно на колхозных рынках в начале девяностых. За джинсы и за волнистый чубчик Инна его окрестила «Гармонист».

– Колесников, – сразу рыкнул директор на клоуна со шваброй, – в рапорт хочешь?

Пацан потупился и сожмурился изо всех сил – чтобы показать, как ему страшно. Швабру он держал на весу, как ружье. Рожа у него была хитрая, кошачья, Инна сразу поняла: под дурочка он косит.

– Работай, сука! – приказал директор. – Чтоб все блестело!

Люстры еще качались, это действительно было смешно. Инна улыбнулась. Поганец сразу заметил ее раскосые северные глаза и моментально придумал кличку, которую подхватили все пацаны, – «Чукча».

– Про что диплом? – спросил директор.

– «Трудные подростки. Влияние колонии на социальную адаптацию…»

Гармонист отмахнулся и снял соринку у Инны с пиджачка.

– Послушай, девочка, вот что я тебе скажу… Какое, к черту, у них мировоззрение? Они все сволочи. От рождения. И родились сволочами…

– Да, вероятно… – согласилась Инна. – Только я приехала, чтобы это опровергнуть.

Гармонист усмехнулся и почесался в откровенном месте. Такая крошка, приехала чего-то там опровергать… А щечки розовые, нежные, косметики ни грамма, и глазки северные у нее враскос. «Чукча», – подумал директор точно так же, как заключенный Колесников.

– Откуда будем? – он спросил.

– Из Томска.

– Из Томска! – Гармонист присвистнул. – Ненормальная! Поезжай домой. Сходи на танцы. И голову себе ерундой не забивай!

Инна улыбнулась и попросила его:

– Познакомьте меня, пожалуйста, с мальчиками.

2. Мальчики

Ей было двадцать два, и до сих пор никаких мальчиков она отродясь не видела. Где она их увидит в своем пединституте? И вдруг ее привели знакомиться в лучший класс.

Попробуйте представить лучший класс в детской исправительно-трудовой колонии, к тому же в момент расцвета нового русского бандитизма. И пусть вас не смущает слово «детской». В старшем классе многим давно исполнилось восемнадцать. Одни ждали освобождения, другие пересылки на взрослую зону. За партами сидели крепкие слоники, после работы на производстве они еще по два часа занимались в качалке.

Инна вошла – и в глазах у нее потемнело. Черные робы, серые стены, сначала все смешалось в одну депрессивную лужу…

– Педагог, – представил ее директор, – из Томска приехала, с вами знакомиться…

В классе заржали. Инна навела резкость. За первыми партами сидели бугры, а это уже интересно.

Бугор Алексеев, сто семнадцатая, изнасилование. Красавчик, из таких вырастают самодовольные самцы. Сейчас глава администрации в одном уездном городе.

Бугор Васильев, кличка Вася. Разбой, участвовал в преступной группировке. Красавчик еще тот, по слухам, стал авторитетом, но в лицо его давно никто не видел.

Бугор Ромашин, сто седьмая, убил одним ударом, не рассчитал. Тоже красавчик, похож на доброго бычка, женился сразу после освобождения, таких расхватывают быстро, сейчас отец троих детей, владеет сетью тренажерных залов.

Бугор Гузнаев, имя и оно же кличка Герман. «Убийство группой лиц без предварительного сговора». Нет, этот красавчиком не был. Какая-то размазанность была в его лице, и сразу в нем читались и воля слабая, и психоз, маниакально-депрессивный, и подхалимство… Зато улыбочка мягкая и светлая. Он был любимчиком учителей, особенно литераторши.

Она как раз вела урок. Обычная учительница – лет тридцать пять, завивка, губы… Щека опухла, должно быть, флюс, а может, просто карамельку во рту гоняла. Как только вошел Гармонист, в смысле директор, литераторша сразу нырнула в классный журнал – директор ее регулярно покусывал за плохое ведение документации.

Эта самая литераторша Инне про Германа все объяснила: «Вот что значит обаяние! Ведь видишь: и дурак, и сволочь, и подлец… А улыбнется – и все ему прощаешь».

Герман стал рецидивистом, как Инна ни старалась. Но тогда, в ноябре девяносто второго, она была полна энтузиазма.

– Ребята, – сказала она классу, – я буду работать в вашей колонии три месяца. Все это время мы с вами будем готовиться к освобождению, к свободе. Она не за горами…

На задних партах снова заржали. Бугор Ромашин обернулся, и там моментально заткнулись: все знали, какой у него тяжелый кулак.

Инна обратилась с вопросом к первому, случайному, как ей показалось, на кого глаза попали, она спросила Германа:

– Сколько тебе осталось?

Он не ответил, но улыбнулся, уклончиво и мягко. Герман отсидел всего три года из десяти, ждал перевода на взрослую зону, и даже при самом хорошем раскладе ему предстояло сидеть еще три-четыре. На досрочное освобождение он очень надеялся.

– Ну… сколько бы ни оставалось… – продолжала Инна, – а дело в том, что свобода всегда настигает человека врасплох. Поэтому мы вместе с вами попробуем сделать так, чтобы ваша адаптация прошла успешно. А пока… Можно я вас кое о чем попрошу? Возьмите листочки и напишите, пожалуйста, в свободное время в двух словах – что такое счастье.

– Не понял? – это Гармонист спросил.

– Что для вас счастье, – повторила Инна. – Как вы его представляете. Это поможет мне с вами немножко познакомиться.

Литераторша тоже слушала Инну и все время гоняла за щекой карамельку. Только оказалось, что во рту у нее была не конфета, а большая черная пуговица. Она ее с утра засунула, перед тем как идти на работу, потому что накануне прогуляла, а директору сочинила, что у нее страшный флюс. И вдруг, когда Инна сказала про счастье, женщина задумалась, случайно вытащила эту пуговицу изо рта и положила на стол, рядом со стопкой тетрадей.

Директор как-то подозрительно на эту пуговицу взглянул и спрашивает:

– Как ваш флюс?

Коллега, немного смутившись, пошарила во рту языком и ответила:

– Спадает… Кажется, спадает.

В классе раздался ехидный смешок. Мальчишки сами подсказали литераторше этот фокус, а потом прозвали любимую учительницу Пуговицей.

На следующий день заключенный Колесников по кличке Колесо, тот самый, что раскачивал люстры, целый день бегал по классам и спрашивал учителей, в чем счастье.

– В чем счастье? – спросил он у исторички.

Пенсионерка по кличке Тортилла любила поговорить о Великой Отечественной войне. Колесо по этому поводу нарисовал смешную карикатуру. Виселица, Тортилла с петлей на шее стоит на табуретке, рядом фашист, и у него реплика: «Еще одно слово про войну, и стул упадет».

– Не мешай, я контрольные проверяю, – ответила Тортилла, – что, не видишь? Счастье в работе.

Колесо побежал к математичке. У этой было все по полочкам, и даже троечники у нее решали задачи из сборника Сканави.

– В чем счастье? – спросил математичку Колесо.

– В деньгах, – сказала она, не сомневаясь ни секунды.

Он покатился в кабинет литературы, пристал там к Пуговице:

– Говори, говори скорее, в чем счастье?

Литераторша улыбнулась и закатила глазки.

– В любви!

С этими результатами Колесо прибежал к Инне. Ей предоставили маленький закуток в лаборантской кабинета литературы. Там был хлам, старые учебники, портреты Ленина и Брежнева с пририсованными рогами…

– Ничего не понимаю! – сказал Колесников. – Тортилла говорит – счастье в работе, математичка – в деньгах, Пуговица – в любви. Ты что думаешь? В чем счастье?

Инна ответила сразу:

– В детях. – Материнский инстинкт у нее всегда превалировал над остальными.

Колесо оглядел несчастные три метра лаборантской и снова торопливо забубнил:

– Говори, что надо! Говори, что надо!

Инна взглянула на старую раму и подумала:

– Может, окно здесь покрасить?

Он тут же пригнал к ней двух шнырей, нашел им краску, кисточки и покрикивал точно так же, как Гармонист:

– Работайте, суки! Чтоб все блестело!

3. КПП

Свою конурку Инна использовала, только чтобы оставить пальто и бросить там сумку, весь день она крутилась по зоне, ходила на уроки и в отряд.

– Свобода – это не подарок, – она везде толкала свою программку, – не день рождения, не красный день в календаре… Свобода – это образ мышления. Позитивное оно у нас? Или негативное?

Абстрактную лексику не все понимали, но Инна старалась, объясняла попроще:

– Что мы думаем о людях? Они хорошие или плохие? Это важно. Если мы будем считать, что все кругом сволочи, тогда мы пропали! Потому что наши глаза будут видеть одних сволочей.

В отряде, то есть в казарме, там, где стояли кровати, была стерильная чистота. Зэки драили палубу круглосуточно. И цветочки у них были на подоконниках, и рыбки в аквариуме, и канарейки, и хомяки… Хомяков разводил Колесо, они у него плодились в диком темпе, он раздавал их учителям, так что у каждой учительницы дома жил хомяк.

Колесо любил животных, он получил свои два года за поросенка: пошел работать на свиноферму и там его спер, хотел откормить и продать как большую свинью. Он хорошо рисовал, и тоже всегда только животных, причем очень подробно, в мельчайших деталях – если птичка, то он прописывал ее до последнего пера. И книжки читал только Сетона-Томпсона. Это вообще-то было неплохо для двоечника, поэтому Пуговица ему разрешала рисовать зверушек на уроках литературы.

Гармонист это творчество как-то заметил, устроил разнос, но, когда приехала комиссия с проверкой, он приказал повесить рисунки в коридоре и отчитался: «Кружок анималистов, создали силами педколлектива».

Обедала Инна тоже вместе с мальчишками в колонийской столовой и даже стырила оттуда две металлические шконки – хорошая посуда, в пионерском лагере у нас была такая же.

– Что давали? – спрашивали ее коллеги в учительской.

– А вы не знаете? Вас разве столовая не кормит?

– Да он же сдохнет, – сказала ей математичка, – если нам будет хорошо.

Она имела в виду Крошку Цахеса, начальник школу не любил. Каждый день из колонии выезжал автобус, отвозил молоко для его мамы. Учителя в это время топали домой по дороге, автобус был пустой, но проезжал мимо.

В конце дня вместе с другими коллегами Инна проходила через КПП, в это время зэки маршировали на плацу. И всегда кто-то один, как только заметит, что учителя выходят из зоны, вдруг начинает из строя орать:

– Крысы!

И весь отряд за ним выкрикивает:

– Крысы! Терпилы! Ковырялки!

Инна еще не знала тюремный жаргон. Ей объяснили, что такое терпило.

– Терпило – этот тот, кто от тебя терпит. В зоне тебя считают крутым, если у тебя есть терпило.

Один голосишко звенел громче всех. Это был маленький Вовчик. Он сбежал из дома, потому что отец много пил и сильно дрался. Вовчик уехал в Москву и там умудрился целый год прожить в одном кафе, инкогнито. Зашел случайно, взял пирожок, заметил, где вход, где выход, а вечером вернулся и спрятался в бытовке. Отличное место для ночевки, тепло, и всегда есть покушать. Днем он уходил в город на мелкие кражи, а ночевать возвращался в кафе. За целый год его не засекли, он попался, когда поставили сигнализацию, сработал датчик движения. Вовчика отлупили, выкинули на улицу. Он попробовал воровать из машин магнитолы, но и там его подвели сигналки. В зоне Вовчик был чушкой, зато в строю он орал громче всех, пока патруль его не затыкал.

На следующий день этот Вовчик вместе с другим таким же чушкой прибежал в кабинет литературы и как ни в чем не бывало стал лебезить: «Где прибрать? Что помыть?»

Пуговица оставила пацанов подметать. С задних рядов в проход между партами вылетели кульки, свернутые из тетрадных листков. Поганцы гоняли их вениками и ржали.

– Что это? – спросила Инна про эти кульки.

– А… – Пуговица брезгливо сморщилась, – не обращай внимания, – и цыкнула на чушек: – Да не пылите! Неужели ума не хватает взять и веник намочить!

Это были кульки для спермы, самые тупые на задних партах разряжались, пока Инна рисовала им все прелести свободной жизни. Новая женская плоть в мужской зоне, еще и молоденькая, – это, конечно, событие. Она об этом думала, поэтому одевалась как монашка, свободный пиджак скрывал все лишние женские подробности.

Но нет, не в потолок, не голым стенам она толкала свои идейки про свободу. В те времена на зонах еще встречались мальчики с интеллектом. Они читали книжки, благо в колонии была хорошая библиотека, туда выписывали кучу периодики, которая у нас на спадающей волне гласности еще была популярна. Все интересное, что появлялось в журналах, мальчишки приносили обсудить с Инной.

Был там один черненький, в очках, все звали его Еврей за то, что хорошо учился. Он принес ей статью про гумилевскую теорию пассионарности. Инна в своем пединституте об этом еще и не слышала, а тут вдруг в зоне ей приносят статью и с жаром объясняют, что именно взрыв энергии и является одной из причин, по которой парни попадают в криминал…

А мальчик, кстати, тот Еврей, был симпатичный. В университет поступать готовился, уж лучше бы она в него тогда влюбилась, чем в этого… Родители приличные опять же. И мама, и папа, оба весь день пропадали в каком-то московском НИИ, а сын в это время с друзьями грабанул районную сберкассу. С родителями Инна познакомилась, когда они приехали на свидание.

Трехдневные свидания проводили в бараке, он был похож на коммуналку: четыре комнаты, общий зал с телевизором и кухня. Это было сразу возле КПП, Инна выходила домой и на улице встретила маму Еврея. Женщина гладила большого черного терьера и плакала.

– Мы специально приехали с собакой, – рассказала она Инне, – чтобы сын повидался. Он ее вырастил, она его очень любит, скучает, в его комнате спит… Я просила, чтобы ее пустили на минуту, чтобы он только увидел… Но говорят, с собаками нельзя. Я просила: «Тогда его отпустите, всего на минутку, он ее только погладит…»

Собака весь день просидела в машине, женщина вышла за колючку ее прогулять. И то ли по запаху, то ли еще каким-то чувством собака поняла, что хозяин рядом, за железной дверью КПП. Она все время подходила к этой двери и виляла хвостом, а женщина плакала.

Проблема не стоила трех копеек, так подумала Инна. Пацанов отпускали из зоны не раз. Совсем недавно они поехали в город на соревнования по футболу, команду сопровождал всего один воспитатель. Забрать их обратно колонийский автобус не приехал, и зэки пошли пешком, по дороге воспитатель свернул к себе домой, и дальше парни добирались сами. Футбольная команда зэков в черных робах протопала по городу без всякой охраны. На КПП так удивились: «Откуда вы? Ого, вас сколько!»

Инна побежала уговаривать охрану, чтобы собаку пустили, но там ей показали козью морду. Собаку в зону – нельзя, зэка из зоны – тем более. Таков порядок и указание начальника.

Инна вышла расстроенной к матери этого парня.

– Абсурд, – сказала она.

И женщина с ней согласилась:

– Да, абсурд.

И тут собака подошла к железной двери и постучалась лапой, как человек. Собака села и начала долбить настойчиво, она не понимала, почему ее не пускают к хозяину.

Да потому, что с собаками нельзя! С котами нельзя! Инна эту систему потом раскусила. В тюрьме можно многое, можно купить водки, сигарет, можно выслужить у начальника послабление режима… Нельзя только одно – нельзя просто так взять и подарить человеку немного счастья, человека нужно обязательно продавить, чтобы он за свою жалкую радость унизился. Так устроена зона, и за колючкой иногда случается примерно та же песня.

4. Елочка

Новый год Инна встретила в колонии. Елка, концерт, угощенье… все было. Зона блестела. Крошка Цахес получил полковника, стал носить высокую папаху, хотя по уставу она была совсем не обязательна. К нему приехало московское начальство, он водил их по зоне с довольной мордой, его колония считалась образцовой.

Елка в актовом зале была шикарная. Игрушки сделали сами, просто взяли и расписали масляными красками старые лампочки – вот тебе шарик. Это придумал учитель физкультуры, пацаны расписывали лампочки, когда погода была не ахти для футбола. Гармонист, конечно, заметил, сделал выговор физкультурнику, но когда приехала московская комиссия, он тут же отчитался:

– В колонии работает кружок прикладного творчества, силами педколлектива…

Инна пришла в актовый зал на генеральную репетицию. На сцене уже погнали отрывок из «Пиковой дамы», самую смачную сцену, там, где «тройка, семерка, туз».

– Фраер хочет отыграться, – объявила Пуговица и от себя добавила: – Царство Небесное Александру Сергеевичу.

Главную роль, Германа, играл как раз таки Герман, но в зале его не было, на репетицию он почему-то не пришел. Инна спросила: «Где у нас Герман?» Колесо ей шепнул с ехидной усмешкой: «А может быть, он у начальника? Пошел УДО зарабатывать». И тут же снова закосил под дурачка и в торопливой своей манере начал бубнить:

– У тебя одежды мало. Смотри, как все сегодня нарядились. Директриса каждый день наряды меняет, а у тебя ничего нет.

Он беспардонно на пальцах пересчитал весь ее гардероб.

– Пиджак вот этот – раз, джинсы – два, юбка длинная – три, свитер вязаный и рубашка черная… Мало!

Инна побежала искать Германа. В приемной у начальника она, к своему удивлению, обнаружила секретаршу. Вообще-то никакой секретарши у Крошки Цахеса не было. Но когда приезжали высокие гости, он сажал на телефон одну молоденькую учительницу, географичку. Для того случая та надевала платье с блестками и беспощадно красилась. Синие тени, красная помада, румяна… Инна посмотрела на нее и улыбнулась: «Буфетчица».

– А где… – спросила она.

– На псарне, – ответила фальшивая секретарша.

«Буфетчица» сияла как елочка. Свои временные обязанности она выполняла с радостью, ей было приятно подыгрывать начальнику, носить кофе его гостям, отвечать на звонок загадочно «он занят…». И если раньше, до приезда в зону, Инна полагала, что любая иерархия создается силой, что шестерки становятся шестерками по своей слабости, то теперь у нее промелькнула догадка: «А может быть, это не паханы создают себе шестерок, а шестерки выбирают себе паханов?»

В колонии был свой питомник, там разводили немецких овчарок. Собак обслуживали отдельный повар, ветеринар и кинологи. Днем собаки патрулировали забор, на ночь их спускали. Это были страшные звери, однажды дворовый пес из поселка умудрился сунуть нос в какую-то жалкую щель в заборе, так зоновские немцы отгрызли ему морду.

Начальник любил свою псарню и лично приходил отрабатывать команду «фас». Инна застала его с московским полковником в предзоннике, так называли территорию между двумя заборами – один основной, там, где вышки, и за ним шел второй, чуть ниже, с колючкой. Расстояние между ними полсотни метров, на этом отрезке и занимались натравкой собак. Для этого брали кого-то из зэков, обычно тех, кто проштрафился, или любого, кто случайно подвернулся под руку.

Инна подошла к забору и увидела в предзоннике Германа, ему надели грязный ватник и толкнули в спину. Овчарки рычали, рвались с поводка, начальник оскалился: «Сейчас я дам ему просраться». Собак спустили, Герман побежал.

Он не дошел до второго забора, овчарки догнали его и начали рвать. Конечно, загрызть человека им не давали, кинологи собак оттащили, а Герман, немножко покусанный, поднялся и начал отряхиваться от грязного снега. Инна отвернулась, он ее не заметил. И не знал, что она тоже видела, как бугор Гузнаев драпает от собак.

Крошка Цахес сиял. Папаха съезжала ему на нос. Он пошел дальше показывать свое подворье, бычков, овец, гусей и баньку, а Инна отправилась готовить праздничный стол.

Новогоднее чаепитие устраивали учителя. Они приносили из дома что могли: печенья, конфеты отсыпали из новогодних кульков у своих детей… Из магазинов у нас тогда пропали и «Белочка», и «Мишка на Севере», со своей учительской зарплаты они могли разориться только на карамельки. И тут заходит Инна и приносит ведро пирожков и торт. Это были шедевры, не казенная продукция, не сушка-челночок, а настоящие пышные домашние пироги, с запахом печеного теста и яблок. А торт…

– Это не торт, – сказала старуха Тортилла. – Это мой сердечный приступ!

Пацаны уставились на этот торт и замолчали, им было страшно подойти, многие никогда не видели домашних тортов.

– Н-наполеон? – спросил Колесников.

– О господи! – воскликнула Пуговица. – Она еще и готовит! Мальчишки! Как вам повезло! Хоть на одну нормальную девку полюбуйтесь!

Маленький Бабка подошел за пирожком последним. Он откусил кусочек, посмотрел на Инну и прошептал:

– Я на ней женюсь.

– Куда тебе? – засмеялась математичка. – Она смотри, какая высокая, а ты-то… шкет.

– Вот и хорошо, когда жена большая, – сказал Бабка, быстро уминая пирог, – тогда детишки будут высокие.

Этот маленький Бабка на зоне был чушкой, поэтому всегда держался в стороне и в классе сидел один на задней парте, потому что сидеть рядом с чушкой западло. Он всем прислуживал, мыл туалеты, помогал учителям убирать в классе, чинил им сапоги, вязал носки, за носки его и прозвали Бабкой. Он делал это за хлебушек, за лучок, за банку варенья…

Бабка любил вышивать, старая Тортилла тоже любила, она принесла ему пяльцы, нитки и разрешила вышивать на своем уроке. Гармонист засек, потрепал старушке нервы, но когда в колонию нагрянула проверка из министерства, он тут же засветился: «Вышивка, индивидуальный подход к учащимся, отстающим в развитии. Силами педколлектива…»

Пару дней назад к Бабке приезжала мать, он ждал ее очень и даже прибегал к Инне показывать ее фотографии. Их было две, Инне показалось, что на этих фото совсем разные женщины.

– Вот тут она еще не сильно пила, – Бабка ей объяснил, – а вот тут уже начала…

Его история была обычной для детей алкоголиков. Бабка с матерью и младшим братом жил в Москве. Когда мать начала пить, он бросил школу и пошел торговать на рынок. Продавал там всякую мелочь: жвачки, зажигалки, шоколадные батончики…

«Вы знаете, как я хорошо зарабатывал! – рассказывал он с гордостью, серьезно, как старушка. – Я имел пятьдесят рублей в день. Нам с братишкой хватало и на еду, и мамке на водку. А потом она очень сильно стала пить. Она продала нашу квартиру, и мы приехали сюда». Сюда – это в соседнее село, в хибарку с печкой. В этом селе Бабка срезал провода, в пункте приема металлолома его и забрали.

Инна пошла вместе с ним на свидание, хотела поговорить с его матерью. Это оказалась запущенная женщина, в треухе, в телогрейке… Бабка кинулся ее обнимать, засюсюкал как маленький: «Мама! Мама!..» Она совала ему вокзальный чебурек в промасленной бумажке и буробила что-то совсем бессвязное. Приехала пьяная, поговорить не удалось.

После этой алкашихи у Инны сдали нервы. Она подумала, что нужно срочно закругляться с практикой и быстро убегать из этого кошмара в институт, на кафедру, в чистенькое. Сначала она так подумала, но потом прошлась через лес, подышала там сосенками, завернула в «сельпо», купила на свои гроши яиц, муки и до полуночи крутилась с пирогами.

5. Концерт

В шесть вечера в колонию подъехал автобус, набитый нарядными девчонками. Инна узнала, что в зону девок привозили регулярно по всем великим праздникам. На Восьмое марта, на Новый год и даже на день рождения Владимира Высоцкого. Девочки из медучилища ломились в колонию как ненормальные. Вы бы видели эти мини-юбки! Шифон прозрачный, лифчики все светятся… Челку лаком залила и почесала благоухать на всю тюрягу.

Гармонист, то есть директор, открывал концерт. Он вышел на сцену со своим аккордеоном, тряхнул чубом, и пацаны запели: «Не вешать нос, гардемарины! Дурна ли жизнь иль хороша…»

Концертики всегда заканчивались дискотекой. Начальник разрешал даже светомузыку, горели только гирлянды и зеркальный шарик. Пацаны заводили один медляк за другим и терлись штанами по юбкам. Девушки висели у них на плечах. Учителя жевали свои сушки и вроде бы смотрели за порядком.

После этих вечеринок старая Тортилла с ужасом замечала у бугров свежие засосы. Парни не хотели слушать про Великую Отечественную, они обсуждали, кто и куда к этим девкам залез. Расстегнуть лифчик считалось плевым делом, самые ловкие пробирались в трусы. И, разумеется, после этих встреч начиналась переписка в традициях жанра. Были особые умельцы расписывать открытки цветными ручками вычурным шрифтом. Лучшие тексты тиражировались многократно, но девушки влюблялись все равно. Потому что на воле, что в пед-, что в медучилище, влюбляться было не в кого, а не влюбляться было невозможно.

Среди девчонок были те, кто мотался в зону постоянно, у бугра Алексеева была своя девушка, в углу за колонкой он делал ей такую миостимуляцию, что Буфетчица, то есть географичка, не выдержала.

– Ты посмотри, какая сволочь! – сказала она Пуговице. – Сидит за изнасилование, а целомудренную ему подавай!

Это она вспомнила анкеты, которые Инна раздавала пацанам. Она их попросила написать, какие качества они хотят увидеть в своей будущей избраннице.

Какие качества? Какая еще будущая избранница? Что эти сволочи могли понимать в женщинах? На свободе они кидались к первым встречным шалавам: где больше очередь – туда и мы. Что писать, никто не знал. Только хитренький Герман посмотрел на Инну и сделал список из трех пунктов: 1) целомудренная; 2) образованная; 3) красивая. Все передрали и сдали одинаковые анкеты.

У Германа тоже была постоянная девушка, она танцевала с ним на газете. Вы знаете этот препохабнейший конкурс? Когда пара танцует на развороте, потом газету сворачивают до тех пор, пока не остается четвертушка, и тогда партнершу приходится поднять на руки. Как же можно не устроить такой конкурс в зоне? Конечно, устроили. Герман тискал свою медсестричку на нашей районке. По приказу начальника, который водил дружбу с редактором, газету выписывал каждый зэк.

В десять вечера занавес опустили. Девчонок загрузили обратно в автобус, пацанов увели на отбой, учителя отчалили до дома пешкодралом. А Крошка Цахес пригласил гостей еще немножко выпить у себя в кабинете.

Инна тоже была там, ее затащили в качестве цветка в мужское общество. «Чина! Чина луговая!» – лыбился пьяненький Гармонист, по совместительству он вел ботанику.

Фальшивая секретарша притащила кофе и конфетки. Подняли тост за прекрасных дам, московский полковник расслабленно улыбался – он ждал, когда за ним пришлют машину. И вдруг явились два лейтенанта, они привели зэка.

Парень был очень высокий, худой, сутулый, он совсем согнулся в дугу, когда увидел Крошку Цахеса.

– Машина приехала, – сказал начальник своим гостям. – Вас проводят. А мне придется еще задержаться, – он стал натягивать черные кожаные перчатки, – я должен немного поработать с этим мальчиком…

Мальчик весь потемнел. Страх и ненависть, то одно, то другое менялось в его глазах. Все гости тоже поняли, что у начальника съезжает крыша.

– Хороший мальчик, – улыбнулся московский полковник.

– Да, – неожиданно взвизгнул начальник, – это очень хороший мальчик! Только он пишет домой плохие письма. Он написал, что ему тут плохо. Теперь я должен объяснить ему, что у нас хорошо! У нас образцовая колония!

Москаль поморщился, как будто своей перчаткой Крошка Цахес прошелся по его щекам. Но вмешиваться не стал.

«Неужели кто-то читает письма? – соображала Инна. – Даже если это положено по режиму, вряд ли найдется человек, который будет делать это добросовестно. Тогда откуда информация? Откуда он знает, что было в письме?» Тут до нее наконец-то дошло, что зэки сами стучат начальнику, и после этого она стала осторожнее в переписке со своим братом. На всякий случай, потому что зона не ищет причины, чтобы ударить человека, зона эти причины создает.

6. Щенок

Первая смена в школе заканчивается в час, вторая начинается в три. На эти два часа здание замыкают. Мальчиков выводят на обед, потом на перекличку… Перекличку часто пропускали, в столовой и так было видно, кто на месте, а кого нет. И вдруг однажды, когда Инна спокойно доедала тефтели в томатной подливке, завыла сирена. Объявили тревогу, все забегали сразу: «Облава! Облава! Бугор Алексеев сбежал!»

Всех построили, спросили, кто видел Алексеева в последний раз. И кому-то сразу пришло в голову открыть школу. Алексеев был там, в маленькой лаборантской у Инны, вместе с учительницей географии, с Буфетчицей.

Ах, какое страшное нарушение режима! Зэка сразу потащили к начальнику, Буфетчица пошла писать объяснительную директору. Она сказала, что проводила дополнительное занятие, увлеклась работой… А зэк, конечно, с потрохами сдал ее и написал подробно, как часто и в какой позе проводились занятия.

Географичку уволили, на ее место директор взял свою племянницу. В учительской все вздрогнули. Свой шлифень был у многих женщин… Шлифень – этот тот, кто шлифует, шестерит и льстит одновременно, так объяснили Инне. Фавориты из мальчиков были и у жены начальника, и у жены директора. Дамы кокетничали с буграми все по той же причине, что и студентки медучилища: на свободе мужчин не было. Да и свободы тоже не было, вся жизнь этих теток проходила в зоне, больше выдрипываться было негде. Но вся эта внеклассная работа держалась строго в рамках козлиного флирта, сорвалась только бедная незамужняя Буфетчица. За это ее все жалели:

– Совсем потеряла голову! Ведь она с ним не первый раз закрывалась…

– Я не верю. В лаборантской нет условий…

Инна краснела от таких разговоров и выходила из учительской. Она спешила к мальчишкам в отряд и снова заводила свою пластинку про свободу.

– Ребята! Вы должны понять одну простую вещь… – говорила Инна, рассматривая хомячков в деревянной клетке, – свобода потребует определенных навыков, вполне конкретных, практичных… И вот тогда вы и начнете сразу думать: «А что мы, собственно, умеем?» У меня есть интересный тест на профориентацию…

Она раздавала листки, Колесо на этом тесте рисовал, опять, разумеется, животных. Медведь и утка в эротической позе. Медведь с лицом Алексеева, утка очень смахивала на Буфетчицу. И подпись: «Бывают в жизни злые шутки, – сказал медведь, слезая с утки».

После этого инцидента в своей лаборантской Инна все равно не соглашалась с Гармонистом в том, что все зэки сволочи и сволочами родились. Она постоянно вела с ним внутренний спор. «Нет, уважаемый директор, они не рождались сволочами, сволочами их делает система. Если кто-то стучит, то прежде всего потому, что его сломали».

Ломали не всех. Бугор Ромашин не сломался. Его не дергали к собакам в предзонник, его уважали и зэки, и режимники. Учителя тем более. Был случай, все с тем же Колесом. Тот рисовал зайчат на уроках математики, а когда подошли экзамены, испугался сдавать. Уперся: «Не пойду на экзамен», – и все. Математичка позвала Ромашина. Он отвел Колесо в раздевалку. «Ну что, Колесо, – сказал он, – боишься контрольную?» Ромашин не был садистом, он бил всегда только один раз, и многим это очень помогало. После того разговора Колесо написал контрольную аж на четверку.

Инна забрала у этого художника похабную картинку. Герман тоже протянул ей листок, это были стихи. Нет, слава богу, не про любовь. Чего-то там такое начиналось, про раму оконную…

 скрипела рама… Мрачность серых стен…

 …И канарейка в клетке скачет шустро,

 Она глупа, ей безразличен плен.

 Беспомощные низкие постройки

 Как будто вниз придавлены к земле,

 А на виду в дымящейся помойке

 Ворона лапой роется в золе.

 Все так привычно! Глазу и уму!

 Как будто затянувшаяся кома

 Надоедает мозгу моему.

 И кажется, вся эта панорама

 Царапает оконное стекло.

 Скрипит все так же сдвинутая рама,

 И в душу лезет мокрое тепло.

Инна этот стих прочитала сразу же в классе. Ей показалось, что-то в этом есть, что-то просвечивает, как лифчик через кофточку, в этих мутных строчках.

– Какая у тебя статья? – спросила она Германа.

– Сто пятая, часть вторая.

– Начал бить и не смог остановиться…

– Смотрели мое дело?

– Нет, догадалась.

Такая же история случилась с ее братом. Ему было шестнадцать. Вышел зайчик погулять, выпил с друзьями, началась драка… Брат ударил человека ножом, а виноватой считала себя Инна.

С рождения брат был у нее на руках. Когда он падал в лужу, доставалось ей, и спали они вместе – когда он писался, ее ночнушка была мокрой. Она ему читала Винни-Пуха… А потом Инна уехала в город учиться, увлеклась своей жизнью и не заметила, что младший вырос. Она увидела его в суде в клетке вместе с подельниками. Родственники погибшего парня кричали на них:

– Сволочи! Убивать таких надо! Душить! Скоты поганые, толпой одного забивали…

Инна не могла поверить, что все это про него, про ее родного брата. Она же знала: он хороший, и с ним случилось что-то страшное на том потерянном отрезке времени между Винни-Пухом и судом. Она захотела понять, что происходит, поэтому и поехала в зону. Практика закончилась в конце января, но Инна задержалась и только в начале марта поехала домой готовиться к защите своего диплома.

А в городке у нас растаял снег, вся гадость, все бумажки, окурки и прочая дрянь, которую мы набросали за зиму, вылезла наружу. Автобусы стояли, не было бензина, и до вокзала Инна топала пешком, вместе с Колесом.

Заключенный Колесников освободился. Он снял свою тюремную робу, переодеться ему было не во что, никто ему на смену ничего не прислал, в колонии учителя его одели, нашли штаны и куртку от своих детей. Колесо был детдомовский, за ним никто не приехал, и никто его на свободе не ждал. Он долго пялился на расписание поездов, Инна спросила:

– Куда ты едешь?

– Поеду в Питер. У меня друг в Питере.

Колесо соврал, точнее, придумал. Никакого друга в Питере у него не было.И как вы догадались, диплом у Инны был лучшим на потоке, она сдала экзамены в аспирантуру и поехала домой, в деревню, к маме отдохнуть.

На огородик вышла, дернула морковку и грызла ее, сидя на бревне. К ноге прильнул щенок, новый, неизвестный, он сразу ей не понравился. Трус и подхалим был этот пес, он кидался на Инну, а мужикам соседским облизывал кирзачи. Такой запустит в дом любого – от страха или за кусок колбасы. И спрашивается, откуда подлость у собаки? От природы, другого ответа Инна не нашла. Щенок родился сволочью в отца своего, соседского Тузика, и вдобавок ко всему еще и заразился чумкой, после болезни он стал плохо видеть и слышать. Этот уродец потерся возле Инны и кривенько заковылял по стежке на проезжую дорогу.

Вдалеке показалась грузовая машина, Инна ее уже заметила, а пес еще не слышал и медленно чухал на середину асфальта. Машина приближалась, уродец направлялся прямо под колеса. Инна спокойно наблюдала за этим, ей не хотелось щенка останавливать. Когда грузовик проехал, она спокойно вышла на дорогу, подняла собачий труп на лопату и закопала в канаве за огородом.

Помыла руки из железной лейки, сорвала огурчик… У нее осталось неприятное чувство от только что увиденной смерти, пусть даже собачьей, и опять она начала мысленно спорить с директором: «Да, Гармонист. Закопать нелюбимую собаку легко. А вот смириться с тем, что человек родился сволочью, трудно. Особенно если он твой брат».

И все, через неделю Инна снова была в поезде, везла огурцы и ведро пирожков. Поехала в колонию проведать, как там они без нее.

7. Адресок

В августе вся зона была в цветах. На сером асфальте вспыхнули клумбы, и были в этих клумбах не какие-то городские задохлики, а пышные кусты хризантем.

За цветами следил садовник – старый дед, неизвестно какого года рождения. Во время войны он попал в фашистский концлагерь, потом из немецкого плена – в советские лагеря, а после освобождения пошел завхозом в колонию, так что вся его жизнь прошла за решеткой. Он срезал букет для Инны, она увидела цветы и заплакала.

– Что ты плачешь? – спросил дед.

– Соскучилась.

– Шутница! – засмеялся он. – Ох и шутница!

В учительской Инну встретили как родную дочку и сообщили новости.

– У нас ЧП! Со стрельбой! Бугор Васильев… Помнишь, Вася? Красавец такой… в коме!

Инна развернула свои пирожки и засмеялась, только история была совсем не веселая.

В колонию прибыли два парня из Мордовии. По-русски говорили быстро и смешно, за это к ним цеплялись, звали туземцами, поэтому держались они всегда вдвоем. Бугор Васильев начал их прижимать, вымогал деньги, требовал, чтобы им присылали из дома. Парни решили его убить. Подвернулся удобный момент, когда все зэки ушли на работу, а Вася остался в отряде один. Он спал, мордовские ударили его лопатой по голове, пробили череп и снесли лицо. Парня отправили в больницу, говорили, что останется овощем, что рожу ему не восстановить, но травмы оказались не смертельными.

– Нет! Это еще не все! – спешила Пуговица. – Через неделю появился папа!

После нападения в колонию приехал отец Васильева. Начальник не только пустил его в зону, что, как вы знаете, запрещено, но еще и устроил папе экскурсию. Папа захотел увидеть, в каких условиях жил его сын.

– Мы папу видели! Такой весь мрачный! Весь в наколках!

– Начальник говорил, что это очень хороший человек.

Папа был рецидивистом, стаж отсидки – двадцать лет. Его сентиментальность не показалась начальнику странной, он разрешил ему очную ставку с мордвой и устроил это у себя в кабинете. Когда пацанов привели, папа достал пистолет. Одного убил сразу, на втором пистолет дал осечку.

– И самое смешное! – Тут Пуговица перешла на шепот. – Нашему, в папахе, орден дали! За отвагу! Вроде бы он выбил пистолет и обезвредил преступника.

– А к нам приехала еврокомиссия, – подвела итоги математичка. – И наших дебилов научили писать доносы на учителей. Теперь ему и слово не скажи! Хамят на уроке, когда у нас такое было? А чуть что – сразу морду такую поганую сделает и вопит: «Не трогайте мою маму!»

В колонии начались проверки. Начальник про вымогательства впервые слышал. Дело замяли, но до учительской дошли слухи, что не только Васильев, но и другие бугры занимались вымогательством, и не случайно в ночь после инцидента их всех отправили на взросляк.

– А мы-то, дуры, ругали Германа за то, что он отбирал у чушек посылки! А они тут такое ворочали…

– Мы-то им, как детям, то конфетку, то блокнотик…

– Вы представляете, ко мне подходит шнырь один и говорит: «Стукачок ваш Герман…»

– Его тоже перевели? – спросила Инна.

– Не знаем, – ответили ей шепотом. – Говорят, попал в дизо, дисциплинарный изолятор.

В ДИЗО сажали за драку, за воровню и вообще за что угодно. Изолятор располагался в тех постройках, где раньше были монашеские кельи. Это были настоящие катакомбы, толщина стены – два метра. Монахи выбили ниши в этих стенах и в них спали. Зэки тоже спали в этих нишах, человек там лежал придавленный камнем сверху и снизу, почти как в гробу. В катакомбах не топили, там было холодно даже летом. Инна поежилась, когда увидела, как Герман там корячится в стене под телогрейкой.

– Почему ты здесь? – спросила она.

Он не ответил. Улыбнулся приятно и светло, как будто только что отлично выспался в чистой постели.

– Как хорошо, что вы приехали… Не ожидал.

Они болтали два часа. Герман рассказывал даме про кроликов. Детство этот мальчик провел в общем дворе городского микрорайона, там, в гаражах, пацаны разводили кроликов. Они поставили клетки, рвали траву, кролики у них расплодились, они их даже продавали на рынке… Потом кому-то из жильцов кролики стали вонять, и клетки убрали. Но мальчики все равно собирались в гаражах, и появился старший дружок, Вася Трофимов, он научил играть на гитаре, с ним пили водку, дрались немножко…

– После суда… – припомнил Герман, – самое трудное было… смешаться с толпой. Казенная одежда, все строем… Встаешь в шесть утра, работа каждый день, тупая…

В колонии Герман собирал пружинные кровати, иногда пацаны глотали эти пружины, чтобы не выходить в цех, с пружинами в животе их отправляли в медчасть.

– А теперь ничего… Я привык.

– Не привыкай! – прервала его Инна, – Не привыкай, пожалуйста. Привыкать нельзя.

– Вы идите. – Герман опять улыбнулся. – Вам пора, вы тут замерзли, у вас платье тонкое…

– Я тебе адрес оставлю. – Инна протянула ему бумажку. – Если что… напиши.

Утром Германа уже не было в колонии. Ночью его перевезли на взрослую зону. Это всегда происходило неожиданно и всегда среди ночи, человека будили и сажали в машину. Герману не разрешили зайти в отряд и забрать свои вещи. Впрочем, вещей особых и не было, если не считать писем от матери, их забрала Инна.

«С твоими друзьями не могло быть хорошего конца, – читала она. – Трофимов пел вам песни о прекрасной жизни в зоне, а вы слушали, разинув рты. Ты наказан за глупость. Тяжело тебе, я понимаю. Ты никогда не работал. Но смирись, полюби свой токарный станок, от него зависит твоя жизнь. И моя тоже».

Мама была простая. Может быть, только раз ей пришла в голову забавная фантазия, которая случается иногда у крестьянок: дать ребенку необычное имя, она назвала сына Германом в честь любимой певицы, в честь польки Анны Герман.

8. Свадебка

Через год в той же самой учительской Пуговица зачитала вслух письмо, в котором сообщалось, что Инна с Германом зарегистрировали брак. Реакция на эту новость была, конечно, бурной. Старая Тортилла сразу расшумелась:

– Я не пойму, как он ее охмурил? Письмами! Да что ж он там наплел? Она же знает, как пишутся все эти письма!

– Серьезная девка, – усмехнулась математичка, – и такие фортеля выкидывает…

– Нет, ну с ним все понятно… – Пуговица очень за Инну расстроилась. – Герман у нас как белочка делает заначку, чтоб зимой ему было что погрызть. А ей зачем все это? Я не могу понять, ей-то зачем нужно такое говно?!

Оказалось, нужно. Смотрите сами. Как жила серьезная девушка Инна? Никак. Она не жила, она пахала. Читала лекции в институте, защитила кандидатскую, готовила докторскую, запустила свою программу на ТВ, про трудных, опять же, подростков, в девяностые это было модно… Чтобы тянуть такие проекты, тоже нужна заначка, в одном кармане – отдушина, в другом – маячок. У Инны была отдушина – письма от Германа. И маячок у нее был – свидания. Хорошим девушкам, как оказалось, для счастьица совсем немного нужно. Жене полагается трехдневное свидание раз в полгода, ради этого они и расписались.

И никакого вам белого платья. Джинсы и теплый свитер, зимой в бараке было холодно. Бутылку шампанского забрали на КПП, но Герман купил другую тут же, в зоне. Тетку из загса Инна привезла сама, вытащила ее из суда и затолкала в такси. За свидетелей расписались два охранника, и молодых отпустили в комнату.

Три на три, темные стены, две кровати на сетках, воняет хлоркой, старыми матрасами, и кажется, что за дверью подслушивают. Но можно закрыть глаза, и уши можно закрыть ладонями друг другу, и тогда может даже показаться в один случайный вырванный у системы моментик, что не так уж и важно, где стоит кровать.

Герман уснул, а Инна на него смотрела. Дотронулась, по голове погладить захотела… Он сразу дернулся и открыл глаза. Сощурился как дикое животное, а потом улыбнулся:

– Думал, опять подорвали.

Напряжение его не отпускало даже во сне, Инна это поняла, и сразу мысли девичьи, наивные, пошли, как гуси к водопою:

– Бедный мальчик, бедный мальчик… Все будет хорошо, поспи… Я тебя вытащу…

Уснул. Потом, когда Герман вышел на свободу, это были ее любимые минуты: он спит, она смотрит. Когда он спал, она была спокойна.

Со свидания Инна поехала домой, три дня на поезде, не забывайте. Вернулась, а там ее поджидает коллективное письмо от педагогов детской колонии. «Поздравляем тебя, бедная ты наша девочка! Какую ношу ты на себя взвалила! Ты же понимаешь, что психика у него сорвана, когда закончится весь ваш тюремный романтизм, начнутся страшные проблемы…» «Нет! – отвечала Инна. – Он не сломается, я его вытащу!»

Да, дура девка оказалась темная. Зато в итоге производительность ее трудов заметно возросла. Чтобы пробить командировку из Томска в Москву, которая обходится факультету недешево, нужно очень хорошо поработать, вот она и старалась, завоевывала себе положение. А из Москвы всегда была возможность свинтить на свидание в тюрьму.

9. Потолок

Герман отсидел еще три года и вышел по УДО. После всех мытарств и стараний ребятишки прожили вместе в маленькой клетушке общежития, которое Инне предоставил университет, не очень долго и не очень счастливо – всего один год.

Поначалу это было не сложно. Инна весь день была в институте: лекции, съемка программы, конференции… Герман метался по городу, пытался найти работу. К вечеру он приходил домой, готовил ужин. Кулеш варил, с тушенкой, денег в молодой семье не хватало. Инна похлебку хвалила, говорила, что это лучшая еда в ее жизни, и каждый раз с надеждой спрашивала:

– Ну что?

А ничего. Интересной работы для Германа не было, и откуда было ей взяться, в те времена никто не мог найти работу. Со стройки он сбежал через неделю, охранником его не взяли, немного посидел на ксероксе… Все это было не то.

Он гулял по городу, заглядывал в новые коммерческие магазины, которых раньше не было, и вдруг они все появились, и Герман там глазел на всякий хлам, который он не мог себе позволить… Топтался у ресторанов, которых тоже понаоткрывали, и ему хотелось зайти и заказать небрежно какой-нибудь «Кровавой Мэри» и заодно деваху с длинными ногами на коленки посадить.

Инна оставляла ему кучу книжек, говорила, что нужно готовиться в институт, что она поможет и вообще – мир прекрасен… Только он ничего не читал, у Германа началась депрессия. Он был мрачен, много спал, готовить перестал, ел ножом тушенку из банки и бухал.

«Мы живем как на качелях, – писала Инна в колонию, – энтузиазм, поиски работы, Герман легко окрыляется, но при первой же неудаче сдается, и все у нас падает вниз».

Она купила видеомагнитофон, на некоторое время игрушка Германа отвлекла. Он смотрел голливудские фильмы и заодно крутился на пятачке возле студии звукозаписи с крепкими ребятишками в черных кожанах. Инна возвращалась домой и непременно видела на экране знакомые лица – Терминатор и Рембо, фильмы про них ее муж любил больше всех.

– А я сегодня имела разговор с одним замполитом, – делилась Инна впечатлениями из другого мира. – Ну о-очень интересные мысли высказывает, начальник, заметь, по воспитательной работе. Все зэки сволочи. Их нужно бить! Душить!.. А я-то с ним не спорила! Я все это уже слышала! Просто руки опускаются, когда видишь работника ИТУ с развитием два двадцать…

«Два двадцать» – ей нравилось это выражение. Два двадцать – такова была стандартная высота потолков в Советском Союзе. И людей, которые не растут выше своего «потолка», Инна тоже называла «два двадцать».

В это время она заканчивала диссертацию, что-то там такое про «адаптацию после заключения». Иногда она просила Германа заполнить кое-какие анкеты, записывала, как меняется его настроение, просила его рассказать о своих ощущениях… Все это он послушно делал и поначалу в шутку замечал: «Я чувствую себя подопытным кроликом». Сначала в шутку. А потом его стало бесить… Все! Нищета, тупая работа, которую он презирал, и правильные разговоры. Особенно вопрос: «Ну, что ты делал сегодня?» Что делал он? Курил траву, варил пельмени и пулился в телик.

В тот день, когда его прогнали с очередной стройки, Герман сорвался.

– Ты хорошо устроилась, – начал он истерить, – свои делишки делаешь, карьера у тебя… Ты молодец. Только тебе рожать пора, ты сильно карьерой не увлекайся. Роди от кого-нибудь, кто поумнее, а я у тебя в шестерках буду…

Инна смотрела на Германа с ожиданием, она ждала его улыбку, которая все грубое смывала.

– Прости, – сказала она. – Больше никаких анкет и никаких вопросов. Только последний…

– Последний!

– Да… – Инна вздохнула. – Герман, скажи мне… Почему вы даете себя развратить?

– Развратить! – засмеялся он, в тот вечер у него была хорошая трава. – Ты это для науки спрашиваешь? Или тебе самой интересно?

– Я просто спросила…

– Любопытная, да? Тогда пойди на зону, не в гости за решетку, а помотай там треху…

После этого скандала Герман сбежал в первый раз. Инна искала его в студии звукозаписи, спрашивала о нем в ближайших пивных ларьках. Она заметила, что продавщицы из пивнушек улыбались ей как-то странно, оказалось, что многие из них были с Германом хорошо знакомы, глупые девки были ему приятнее умной жены. Он начал уходить из дома на ночь, на пару дней, и у ларьков Инна его всегда находила. Там же состоялся их последний разговор.

Неделю ее не было дома, она уехала в Одессу, на семинар по телефонам доверия. Вернулась – а Германа нет, и она побежала к пивнушкам, с заднего хода туда подошла и услышала, как он развлекает публику.

– Такая баба – и сама ко мне! Нет, вы прикиньте… Вы знаете, она какая? Умная! Образованная! Целомудренная!

Продавщицы заржали, одна захихикала:

– Чего-чего?

– Молчи, овца! – заткнул он девушку и пошел на второй разворот. – Такая баба! И сама ко мне! А кто я? Посмотрите на меня. Я же маленький! Противный! Злой!

Инна вышла к нему и прикрикнула, как мать на ребенка, который загулялся:

– Ты не маленький! Пойдем домой!

Герман, как всегда, улыбнулся, он был в хлам, поэтому улыбочка не очень удалась.

– Приехала… Ну, как там? Море теплое? Подзагорела, я смотрю…

– Пойдем…

– Нет, не могу! – начал он издеваться. – Я маленький! Мой потолок – два двадцать!

Он повесил клешни на пьяную мамзель, и та его чмокнула и скорчила Инне козлиную морду. Инна всю эту мелкую жестикуляцию даже не заметила и не стала орать, как орут все обычные несчастные женщины, когда мужья у них напиваются у грязных ларьков. Инна была не обычная женщина, она была мать Тереза. Она протянула Герману руку:

– Пойдем.

Не пошел он и в ответ промычал еще:

– И-и н-на-а-а!

…На следующий день вечером, когда Инна вернулась с работы в свое общежитие, дверь в ее комнату была открыта, из замка торчал ключ, его оставил Герман. Он приходил, когда ее не было, забрал свои вещи, заодно и видик, и телик, и кое-какие денежки. Инна про эти мелочи не говорила «вынес» или «украл», она говорила «забрал».

Больше она его никогда не видела, если не считать фотографии, ей передали ее спустя три года после расставания. Герман на этом фото сидел в какой-то тачке в модном костюме и улыбался. Этот снимок Инне прислал бывший воспитанник колонии, маленький Бабка, он снова сел за кражу и в тюремной больнице встретил Германа.

«Он меня там пригрел, – написал Бабка, – он приносил мне еду, мы много с ним разговаривали, вспоминали колонию. Герман сказал, что это было лучшее время в его жизни. В зоне у него все хорошо, но его там никто не любит».

Второй срок Герман опять получил за убийство, на этот раз ему дали пятнадцать лет. Инна так и мотается всю жизнь по лагерям, по детским тюрьмам. Она занимается правозащитной деятельностью, но об этом я рассказывать не буду, в таких историях мне всегда интересно начало, тот самый момент, когда женщина бросает свою теплую кухоньку и добровольно уносится в зону дискомфорта.