Ревность – это личная проблема ревнующего, информировать о ней весь белый свет совсем необязательно.

У нас в городке ревность не считается заболеванием или проявлением слабости. Наоборот, ревность у нас принимают за добродетель и за показатель любви. Не ревнует, значит, не любит. А уж если любит, может и задушить от ревности, мы поймем. Мне все равно, я тут не собираюсь разводить сельскую философию, я возмущаюсь по другому поводу. Ревнуешь – и флаг тебе в руки! Иди на стадион, побегай, попрыгай, как хочешь, так и приводи себя в рабочее состояние, что ты сразу лезешь к людям и предъявляешь претензии?

Ах, что вы… если я скажу такое в нашем городке, меня заткнут мгновенно. Вот как тебя коснется, тогда мы и посмотрим! Если я скажу, что мне плевать на все Вероникины звонки и лайки, на ее неожиданные визиты к моей свекрови, мне скажут, что я вру. И если я скажу, что мне плевать на секретаршу мужа, с ее виноватыми глазками, мне вообще не поверят. А мне действительно плевать на мужнину секретаршу, я ее ругаю только за то, что она, бессовестная дура, не может как следует вымыть кофейные чашки, и рейсы она ему вечно бронирует неудобные, это мне интересно, а ее прозрачные кофты и милая манера нависать своими сиськами над его носом меня не волнует. Да что там Вероника, что там бедная секретарша, мне даже плевать на ту бизнес-вумен, которая гладила моего мужа своим копытом под столом, когда мы ели в ресторане, я сидела напротив, прекрасно все видела, и что?.. Что, я должна была сорвать переговоры? Подсыпать яду? Самой лучшей клиентке? Или, как некоторые, чуть что выкатывать глаза и выбегать на улицу?

Лидок считала, что на Белой дачке Леву ждет засада, что там у Роз Михалны среди гостей-собачниц он может встретить новую жену так же, как когда-то встретил и ее. Кроме того, Лидок считала, что у Роз Михалны есть коварный план – вернуть его к бывшей жене. Каждый раз, как только на Белую дачку приезжала Вторая Экс, Лидок выскакивала из-за стола как маленькая девочка.

– Ты что валяешь дурака? – журили ее еврейские тетки. – Ты что ему поесть на дашь спокойно?

– Я с ней за стол не сяду! – возмущалась Лидушка. – Тут все считают меня дурой! А я все вижу! Пока Лева с ней жил, Розалия Михайловна ей сроду не звонила! А теперь все время приглашает…

Лидок выскакивала на террасу, стояла там, рассматривала цветы, так что Леве приходилось спешно доедать шедевральный мамин харчо и отвозить свою Отеллу домой. Роз Михална звонила вдогонку, спрашивала, что случилось, Лидок отвечала с упреком:

– Про такие вещи нужно предупреждать заранее!

И что вы думаете, ей было неприятно в такие моменты, Лидушке? Наоборот, ей было очень даже приятно. В том и фишка, что женщинам нашего городка очень нравится ревновать. Ревность у нас считается необходимым атрибутом власти, я ревную, потому что я собственник, имею право и покарать, если что, за всякий невинный флирток. Бабенкам нашим очень нравится командовать, уличать, следить, дай им волю, они бы как собаки писать начали по всем углам, чтобы пометить территорию и распугать соперниц. Хотя… кто его знает? Может быть, они так уже делают.

Лидушке было где разгуляться, потому что Лева без кокетства и флирта – это уже не Лева. Нет, не такой он страшный бабник, как его малюют, но девочки в его присутствии мгновенно расцветали и просили танцев. На нашей свадьбе в него влюбились сразу две мои подружки, у каждой он взял телефон, и каждая о нем до сих пор, спустя двадцать лет, вспоминает с загадочной нежной улыбкой.

Как он их всех очаровал? Никак, он ничего не делал. Что делал Кока, например, на ринге, самый титулованный кобель Роз Михалны, чтобы очаровать судей? Да ничего, он просто был такой как есть, породистый, красивый, добрый. Немножко артистизма, врожденного, среди собак, вы знаете, артисты тоже встречаются… Там хвостиком вильнул, лапку дал кому надо, улыбнулся на камеру – и все, Роз Михална в своем красном платье только и успевала получать чемпионские кубки.

Лева вел себя примерно так же, он просто был самим собой. В последний мой приезд он встречал нас с детьми в Шереметьево, мы ехали по московской трассе на Белую дачку, пятьсот километров от нас до Москвы, дети уснули, рейс был очень поздний. Под утро мы вышли на заправке где-то в России, не помню точно, захотелось выпить кофе.

У кассы были люди, наши родные русские мужички, я их не видела давно, в России не была два года, и мне, конечно, было интересно посмотреть. А смотреть было не на что. Мужчины молодые были в то утро на заправке, с утра пораньше все спешили на работу, на каждом терминале машина, я было разлетелась… Но мне не повезло. Из машин выходили какие-то запущенные, отекшие, толстые… Пузо висит, сиськи торчат, щеки опустились… Я решила, что это просто неудачная заправка, точнее, я просто забыла, как выглядят наши мужчины после тридцати пяти.

Лева подошел на кассу в кафе на заправке, он улыбнулся девушке и сказал всего два слова:

– Нам бы кофеечку…

И все, не добавлял он как армяне «красавица», не падал мордой к ней в жилетку, как гопники, он просто улыбнулся. У них с Антоном одинаковая мягкая улыбка, в ней читается что-то вроде… «все равно я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели». Продавщица на заправке уловила его тон моментально, и чуть заметный наклон головы в ее сторону, и взгляд прямой, но не нахальный… Девушка просияла и сделала реверанс. На всех рычала как волчица, а Леве реверанс. Он попросил у нее всего-то два несчастных кофе, и эта милая брюнетка с нарисованными черными бровями была готова тут же броситься к нему в машину и уехать к чертям собачьим со своей заправки.

На Белой дачке у Роз Михалны мы сели завтракать с превеликим удовольствием. Родная наша гречневая каша, яйца четко в мешочек, специально для эмигрантов малосольная наша селедка…

Проснулась моя младшая дочка, ее тоже посадили к столу, Лева вздрогнул, как многие, от ее жуткого сходства с нашей боевой старушкой Марь Иванной. Он поздоровался с малышкой, она к нему залезла на коленки и спросила:

– А что там у тебя, в карманчике?

– В карманчике то у меня? – улыбнулся Лева, – да вот, подшипничек…

Он показал, как крутятся шарики в кольце, ребенка это заинтересовало. Он играл, он всегда немножко играл, и с женщинами, и с детьми, и запретить такие вещи было бы ужасно глупо и практически невозможно. Запретить Леве флирт – то же самое, что запретить коту хвост. То же самое, что запретить соус в Розмихалнин сациви. Кому она нужна, без перца и зернышек граната, без чеснока и мускатного ореха, ваша добродетельная вареная курица? Но… что вы думаете?.. Наша милая Лидок смогла победить природу.

Раньше у нас за столом было весело, если Лева приезжал на обед. Наш Папочка любезный со свистом и слезами хохотал, еврейские тетки были счастливы, Русланчик пел, я ударялась в мерзкое вульгарное кокетство, Антон и Танечка вспоминали детские проказы… И вдруг веселье кончилось.

Лева сидел с натянутой улыбкой, одними уголками, и бесконечно ухаживал за Лидушкой, салатик ей, компотик, кусочек гуся ей, салфеточку, бокал… Никто не мог подумать даже, нам в страшном сне не снилось, что перед каждым визитом на Белую дачку он получал четкую инструкцию, как у Высоцкого перед поездкой за рубеж.

Не ржать как конь, не строить глазки с бабами, не разговаривать о том, чего Лидок не понимает, не ухаживать за другими женщинами, забыть свою проклятую галантность, а все внимание уделять жене, и подавать ей пальто по щелчку, а если вдруг сверкали у него глаза, и по привычке он передавал тарелку с сыром случайной гостье, встречаясь взглядом… Все! Лидок моментально дергала удавку. Она краснела, надувала губы, хмурила брови… На нервной почве от волненья Лидушка начинала много говорить, рассказывать про каких-нибудь своих знакомых, обязательно местных шишек… Лидок сообщила про свою подругу скрипачку, которая теперь в администрации заведует отделом культуры, и с таким видом, как будто это не скрипачка, а она сама поперла в гору. Вроде бы эта скрипачка предлагала Левушку устроить программистом в администрацию, но почему-то он в администрации работать не спешит, а надо, надо бы его скорее из колледжа забрать, а то сейчас, знаете, какие девки пошли опасные…

– Бедный Лева! – улыбался Русланчик. – Надо его срочно спасать! А то сейчас девки такие опасные пошли! Мы за него переживаем!

Мы парились в бане, в тот вечер Папочка любезный был в хорошем настроении, он всех хлестал дубовым веником, мы бегали из-за стола в парилку, охлаждались в речке, поэтому я, вероятно, что-то пропустила за столом. Я нажралась селедки, мне всегда с дороги жутко хочется простой селедки, малосольной, жирной, с черным хлебом и с картошкой, я кидаюсь на соленую рыбу как больная, потому что за границей ее не продают. Наверное, мы с Папочкой любезным от радости немножко наклюкались… О книгах! Исключительно о книгах разговаривали. Он говорил, что «Эдичка» Лимоновский на его взгляд слабее «Декамерона»… А я ему заворачивала, что «Ваш «Декамерон» лет двести уже как устарел! Читателю нужен современный язык!»… Мне было хорошо! И вкусно! Я не могла предположить, что в это время Лидок за мной наблюдает.

– Розалия Михайловна, – прибежала она к ней на кухню. – Вы простите, конечно… У меня к вам интимный вопрос!

– Интимный вопрос? – улыбнулась Роза, – Ну, давай, говори…

– Вы видите, что происходит?

– Что происходит? – испугалась Роза и проверила свою духовку, у нее там готовилось что-то невозможное.

– Посмотрите на них… – Лидок кивнула в кухонное окошко на нас со свекром. – Они все время смеются. О чем они смеются, вас это не настораживает?

– Им весело, пусть смеются. Нам же не надо, чтобы они плакали…

– Она все время смотрит на него! – нашептывала Лидок. – И разговаривает только с ним. Вы обратили внимание, она только на него и смотрит!

Роз Михална доставала горячую крупную утку, такого цвета, что знатоки угадали бы сразу – да, да, да, это оно самое!.. Они со свекром только что вернулись из Китая, поэтому у нас на ужин и случилась Пекинская утка.

– Детка… – попросила она Лидочку. – Подай мне это блюдо… то, большое… Надо эту птицу немножко облагородить…

– Розалия Михайловна! Я вас не понимаю, зачем вы им все это позволяете? Они вдвоем в парилку ходят! Он ее веником хлестал!

– Детка… Не волнуйся, у нас всегда по субботам баня.

Роз Михална как хирург аккуратно и точно рассекала утку на порционные кусочки, это был очень ответственный момент, ей было неприятно, что Лидок лезет по руку.

– Розалия Михайловна! Я говорю не просто так, я прочитала ее книжки, там ужас что!.. Разврат!

– Детка, успокойся! – усмехнулась Роз Михална. – Пусть что хочет, то и пишет. Я в ее творчество не лезу.

Она дала Лидушке пучок петрушки, порезать во смирение души. Присыпала зеленью мясо, подкинула несколько черри, пару стручков зеленого печеного перца и вынесла блюдо к столу. Мы все похлопали, сфотографировали, прежде чем поесть, я решила последний раз сбегать в баню, чтобы потом переодеться, чтобы не мерзнуть в мокром халате за столом. В парилке, красные, распаренные сидели Левушка с Русланчиком и Танечка, мы все любили баню, кроме Лидушки. Ей говорили, что это не страшно и даже приятно, но Лидок боялась, что в реке будет холодно, а в парной будет жарко, так она и не попробовала баню, ни разу за пятнадцать лет.

Когда мы вернулись к столу, она мне улыбнулась и сказала:

– С легким паром! Скорее за стол! Я уже попробовала! Утка невозможная!

И тут же к Розе, как всегда звонко и по-кошачьему:

– Розалия Михайловна! Вам можно ресторан открывать! У нас никто пекинскую готовить не умеет!

Она снова выглядела пушистой и довольной кошкой, так что ни у кого не могло бы даже появиться догадки, что полчаса назад на кухне она могла спокойно подложить мышьяк в это шикарное блюдо.

Вообще-то Роз Михална ничему не удивилась. В ее семье уже была одна такая милая доносчица, жена покойного деда Алексея, которая из ревности отволокла чекистам книжку Сталина, на которой он оставлял свои комментарии. Простите, если кто уже об этом знает, я напомню. «Вранье, маразм, этого не может быть» он написал на книжке Сталина, и дали ему за такую рецензию двадцать пять лет.

Не будем о грустном, вечерок был приятный, я хорошо напарилась, и утка, правда, как се прочее у Роз Михалны, получилась шедевральной. Это была не утка, а… тунец! в апельсиновом соусе. И медовая корочка, и сухарики с тмином, и новые салфеточки под гжель, и снова Папочка любезный наш бутылку своего прохладного вина незаметно подменил на новую, как будто бы она и не кончалась.

Роз Михална устала и, видимо, о чем-то призадумалась, смотрела в черное окно большой прозрачной как аквариум столовой. Она прекрасно понимала, что этот мостик над речушкой, и свет из окон, и береза у окна – все это не продлится вечно. Ужин будет съеден, река замерзнет, разъедутся дети, наступит ночь, и утром туман будет такой густой, что не разглядишь свою антенну на крыше. Муж уедет по делам, она останется одна, и будет настолько тихо в доме, что она услышит, как звенит береза тонкими ветками, которые после ночного ледяного дождя превратятся в сосульки…

Нет, дорогие мои, не угадали, это сейчас было вовсе не описание природы и не лирическое отступление, это была новая картина под названием «Береза под окном Белой столовой», Роз Михална ее принесла из гостиной и похвалилась:

– Смотрите, что мне подарили!

Березу, дачку узнали сразу, картина всем понравилась, Русланчик пошутил:

– Чья кисть? Кто мастер?

– Одна талантливая девочка, – подмигнула ему Роза.

Пейзаж нарисовала Вторая Экс, с натуры, специально приезжала на выходные, два дня работала, точнее, отдыхала, и оставила картину в подарок свекрови. Как только Роз Михална это сообщила, Лидок покраснела и сказала, что им с Левушкой срочно пора домой, но, слава богу, тетки на нее так страшно посмотрели, и от тарелки она Левушку не отрывала, утку он доел, и они укатили к себе.