Семья – это сплошные параллельные миры, которые отнюдь не всегда пересекаются.

Целый день у меня на кухне идут заготовки, Роз Михална прилетела в наш новый дом, аж за три тысячи километров, чтобы накрутить салатиков на зиму, и плевать она хотела на наши достопримечательности. Городок, в котором мы сейчас живем, ей нравится, но больше из окна машины. До Второй мировой он был немецким, раньше на этой территории была Австро-Венгрия, до австрийцев этой землей владели турки, до турок римляне, до римлян… Я ей предложила:

– Роз Михална, давайте сегодня мотнемся в одну старинную часовню. Там на крыше сразу два креста, и православный, и католический, и мусульманский полумесяц…

– С чего это они все подружились? – усмехнулась Роза.

– После войны. Двести лет назад.

– Ясно… – кивнула Роз Михална. – Вообще-то ты знаешь, детка, у меня на Белой дачке и полумесяц, и православные кресты. Католических пока еще нету, но кто его знает… Так что ты меня этой часовней вряд ли удивишь, лучше на рынок меня отвези.

Мы обошли по быстренькому крепость, сфотографировались на фоне дунайской панорамы, и сразу поехали на овощной рынок, купили там огромный красный перец и свежевыжатый томатный сок для лечо. Перца мы взяли двадцать килограммов, помидорного сока десять литров, и теперь целый день играем в овощишки. Самое приятное в этой затее – считать закрученные банки. Роз Михална проверяет каждую, любовно вытирает полотенцем, переворачивает крышками вниз и кутает в одеяло.

– Будете зимой меня вспоминать.

– Может, к Врангелю сгоняем? – спросила я для очистки совести. – На могилку?

– Спасибо, – отказалась Роз Михална, – мне и без Врангеля достаточно могилок. Давай-ка лучше сварим кофейку.

Когда Роз Михална говорит «сварим кофейку», не верьте, и безобидная гречневая кашка в ее исполнении тоже чревата. К этой каше пойдут яйца всмятку, жареные грибы, сыр, масло, хлеб с семечками, а там уж куда занесет. Ритуал ее завтрака соблюдается точно, как смена караула. На Белой дачке все чинно стучат ложечками по скорлупкам, тикают часы, и Роз Михална сосредоточенно мажет масло на тосты.

Кушать чинно Розу научила все та же тетка Раиса. «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй» – это как раз про нее мы читали на уроке в конце восьмидесятых. Бабуся помнила и рябчиков, и ананасы, а мы учили наизусть стишок автоматически, как попугаи, и не могли представить, как же они выглядят, эти рябчики с ананасами. Сейчас я, наверное, кому-то покажусь глубокой древностью, но первый свежий ананас я пробовала году примерно в девяносто третьем прошлого века, не раньше, в советском детстве у меня никаких рябчиков и ананасов не было.

Тетка Раиса любила полистать свою поваренную книгу, для бывшей купчихи все эти расстегаи с семгой, щи телячьи, рассольник романовский, были как дверь, как портал в ее прошлое, а для Розы, которая не видела в глаза ни семгу, ни телятину, названия русских блюд звучали как стихи.

Бефстроганов. И ростбиф. И вальдшнепы,

Зажаренные на углях с вином.

Перепела на гриле…

Получалось почти как у Пушкина: «И Брюс, и Боур, и Репнин». В конце шестидесятых в нашем маленьком городе в магазинах продавали только свиные копыта на холодец. Спросить, куда девались свиньи, никому даже в голову не приходило. Куда-то далеко и высоко, в Москву, наверное, к каким-то важным, умным, талантливым людям уплывает советская свинина, а нам, глубоким терпеливым провинциалам, достаются копыта. Каждый вечер Роза со своей Бабусей выдумывали ужин из топора.

– Что нынче к чаю? – спросила как-то бабуся таким небрежным тоном, который Розу насторожил.

Что значит «нынче к чаю?». Что давеча, то и нынче. Постные пирожки с грушевым повидлом. А когда не хотелось возиться с пирожками, Роза варила картошку, потом ее на терке, туда немного масла постного, сливочного не было в продаже, эту смесь она намазывала на кусок поджаренного хлеба, и вот вам картофельный сэндвич. Поэтому вопрос «что нынче к чаю» испугал как первые симптомы склероза.

– Бабушка, – спросила Роза, – а что бы ты хотела сейчас покушать?

И тут Бабуся, ни секунды не раздумывая, заказала:

– Осетринки… Сейчас бы с удовольствием поела осетринки.

Напоминаю, от нас до Елисеевского магазина по азимуту полтыщи верст. Килька, морская капуста и соль – больше ничего не продавалось в нашем рыбном магазинчике на старом городском рынке.

– Что, правда, ничего? – я уточнила специально на всякий случай, чтобы меня никто не обвинял, что я очерняю советское прошлое.

– Ни-че-го, – повторила Роз Михална. – Килька соленая была, из бочки. И соль. Даже селедку к нам завозили не каждый раз, а только по праздникам.

Осетрину Роз Михална видела только на картинках, и мы, советские школьники, тоже до некоторого времени были уверены, что это какая-то древняя сказочная рыба с царских пиров, купить ее в нашем городе было невозможно от слова совсем, Роза это прекрасно знала, и все равно решила накормить свою Бабулю осетринкой. В начале семидесятых, в эти годы я вас сейчас переношу, тетка Раиса стала старенькая, начала болеть, собралась умирать, и Роза захотела побаловать ее немножко.

Где раздобыть осетрину? Она подумала логически. Если осетрина есть в природе, значит, она есть на базе. «На базе» – это были в нашем городе волшебные слова. «Где твоя мать работает?» «На базе!» – сразу «ку» два раза. Все товары в советские времена проходили через пушистые лапки директора торговой базы, а жил он поблизости, в доме напротив, и строил глазки молодой соседке. Роз Михална подошла к нему и как ни в чем не бывало спросила.

– Василь Иваныч, мне бы осетринки…

Директор базы ничуть не удивился, только уточнил:

– Много?

– Да нет… – прикинула Роза, – Полкило достаточно, можно граммов триста.

– Приходи завтра в магазин, – спокойно ответил начальник. – Скажи, от меня.

Роз Михална пошла в тот самый рыбный магазинчик на рынке, где на прилавке была только килька и соль. Это был старый бревенчатый кильдим, на вид как дровяной сарай, он стоял тут лет сто, только сто лет назад рыбу там продавали свободно. Кильдим был низкий, тесный, чтобы войти, нужно были пригнуться, как на входе в пещерные храмы, внутри темно, а за прилавком злая баба в серой фуфайке, перетянутой грязным белым фартуком. Казалось бы, что тут ловить? Но если приглядеться, понаблюдать часок, можно было заметь, что в этот сарай то и дело шныряли люди, не простые, а разного рода шишки города, они заходили с пустыми руками, а выходили с серыми бумажными свертками. Моя мама туда заходила точно так же сто раз, но ничего кроме кильки ей в этом магазине не продавали.

Роза поздоровалась, посмотрела на прилавок. Суровая продавщица подняла черную бровь.

– Я от Василь Иваныча, – сказала Роза.

Она не успела уточнить, что именно ей нужно, продавщица вынесла лоток, на котором лежало несколько кусков копченого балыка.

Да, это была осетрина. По блестящей темной шкурке с золотистыми шипами Роза опознала сказочную рыбу. И свежесть была первая, с прозрачным жирком и ароматом, которого простые советские люди не нюхали. Роза выбрала красивый кусочек и скорее побежала домой, проверить, настоящая это осетрина, как при царе, или не настоящая.

Да, осетрина была настоящая. Бабуся рыбу одобрила, сказала, что балык свежий, не пересушен, не пересолен, хотя, конечно, царский был получше, потому что как вы помните, у тетки-монархистки при царе все было лучше.

Старушка положила рыбку на хлеб, откусила немножко, запила сладким чаем и призадумалась. О чем? О чем они думали, эти странные люди из другого мира, которые как пришельцы, замаскированные под землян, ходили по нашим пустым улицам? Точнее, это мы думали, что улицы наши, а они думали, что идут по своим. Мы шли по улице Ленина, а для них это была Большая дворянская. И они ее упорно называли Большая, и угадывали, узнавали друг друга по особенным признакам. Осанка, они всегда держали спину ровно, и взгляд… Взгляд был спокойный, вежливый, но как будто слепой, они смотрели не по сторонам, а чаще в глубину, в себя, но узнавая своих, оживлялись мгновенно.

Такие фокусы с телепортацией осетрины больше не повторялись. Сосед-начальник иногда подмигивал:

– Ничего не надо?

– Спасибо, – отвечала Роза. – Ничего.

Они с Бабулей не собирались водить дружбу с начальником торговой базы, как, впрочем, и с любым другим начальником. Ни осетрины, ни черной икры, ни серебра, ни золота, ни шоколада, ни мармелада Бабуля не хотела. Тот кусок осетрины был всего лишь игрушкой, это была не еда, как вы поняли, еда росла на огороде, а осетрина была билетиком в прошлое, на экскурсию, в молодость, в уездный городок, где было пять церквей и огромный городской сад, в котором столетние дубы, широко раскинув ветви, закрывали аллею от солнца. Одним глазком взглянуть бы еще раз на город, которого больше нет, пройти через парк по дубовой аллее, от которой не осталось ни одного дуба, остановиться в беседке у пруда, пруд тоже почему-то испарился… Ну и что, зато беседка, хоть новая, стоит на прежнем месте, и ноги сами к ней ведут… Какое было бы чудо, зайти туда, немного вверх на пять ступеней, и встретить в той беседке тех, кого больше никогда не увидишь. Вот этого бабуся хотела, на осетрину, ананасы, рябчики ей было наплевать.

Я отнесла в кладовку тридцать банок с зимними салатами, лечо, баклажаны и кабачки в томатном соке по венгерскому рецепту. Потом мы сели выпить кофе, передохнуть немножко, и Роз Михална налепила к чаю бутербродики, те самые, картофельные, что когда-то казались убогими. Она сказала, что их нужно слегка облагородить – добавила на вареную картошку тертый сыр, оливки, помидорчик черри и листок петрушки для красоты. Сопротивляться в таких случаях бесполезно, считать калории бессмысленно, и я опять безбожно нажралась, закусывая эти сэндвичи балканским красным перцем. В Сербии, где мы теперь живем, этот перец называют паприкой, и эта паприка вырастает очень крупная, как голова младенца, ее пекут на открытом огне, в солнечный день в начале сентября, и вся наша гора на берегу Дуная пахнет костром и сладким красным перцем.

Роза прилетела как раз в самый сезон, так что на следующий день пришлось опять мотать на рынок и снова взять ящик перца, Роз Михална впала в азарт. Сейчас февраль, и можете себе представить, от ее лечо ничего не осталось, мы проглотили все банки, угощали друзей, и все хвалили Роз Михалну, все восхищались: «Ах, какая у меня свекровь…» Мне, как обычно, никто спасибо за мое терпенье ангельское не сказал, никто не воскликнул: «О, Боже! Сонечка! Как же ты пережила эти заготовки?!» Все хвалят исключительно Роз Михалну, в мой адрес прилетает только мелкое ехидство, но я уже привыкла.