К документам я всегда относилась небрежно. И когда наши православные активисты проводят акции против электронных карт и паспортов, я их не понимаю. Товарищи активисты, вы боитесь получить число сатаны? Вы опасаетесь, что вас пронумеруют? Поздно! Нас всех уже давно пронумеровали, когда мы только родились, государство нас посчитало по головам, присвоило номер, серию… Но речь не об этом. Так, просто к слову пришлось, мы сегодня в связи с темой «замужа» слишком много говорим про штамп в паспорте. Я вспомнила свой паспорт, с него началось наше знакомство с Надей.
На самом деле у нее было другое, непривычное нам, южное, имя, но мы ее звали по-русски Надя, а чаще даже в шутку, на французский манер Надин, она была секретарем у нас на факультете. Это была такая миленькая кавказская девушка, сразу напомнила мне секретаршу из любимого фильма «Служебный роман». Они, наверно, похожи очень друг на друга, эти маленькие южные женщины, всегда хлопочут, всегда все знают и всегда улыбаются.
После школы я поехала поступать в университет, и на пороге приемной комиссии выяснилось, что я забыла дома паспорт, мне и в голову не приходило, что это настолько важная вещь, что без него меня не допустят к экзаменам. В общем, я стояла и хлопала глазами. Надин, наш секретарь, сидела за столом и с сожалением улыбалась. Ей как раз и поручили наши документы принимать.
– Может быть, домой поедете и вернетесь? – она предложила. – Сейчас только двенадцать…
– Не успеваю, мне до дома электричкой два часа, потом обратно…
Как на грех, это был последний день приема документов, не знаю, сейчас ума не приложу, почему я дотянула до последнего дня, почему не смогла явиться хотя бы днем раньше.
И тут Надин посмотрела на меня озорным хулиганским взглядом.
– Давайте, – говорит, – я так вас запишу, без паспорта.
– Что, можно?
– Не человек для субботы, – улыбнулась она, – а суббота для человека. Приезжайте завтра, я приму ваши документы задним числом.
И рукой махнула… Блузка красная, рукав длинный сверкнул, как флажок. «Какая умница», – я про нее подумала. Вы же знаете этих секретарей… Иногда какая-нибудь исполнительница как упрется из-за ерунды… «С котами нельзя!» – и все. «У меня приказ ректора!» – и ничего с ней не поделаешь.
На следующий день я привезла паспорт и заодно какие-то конфеты.
– Нет, нет, нет, – она энергично замотала головой. – Я ничего для вас не сделала. Это нормальное человеческое поведение.
Тремя годами раньше Надин закончила наш факультет и осталась работать в деканате, куда ее взяли с удовольствием, лучше секретаря, чем кавказские женщины, не найти, она все делала быстро, тихо и с улыбочкой. Всем двоечникам незаметно от декана ставила допуск к сессии, всем родителям говорила, что у ребенка одни пятерки, преподавателям всегда напоминала, где и с кем у них лекция, а то стоят в курилке вечно, болтают о своем… И, конечно, как положено хорошему секретарю, она все про всех знала, только мы ничего не знали о ней.
Я поступила, мы виделись на факультете почти каждый день. Надин по-прежнему решала деликатные проблемы студентов. В деканат регулярно прибегали квартирные хозяйки, которые по старым советским привычкам хотели написать жалобы на своих студенток-квартиранток.
Это были все безумные старушки, которых беспокоило аморальное поведение. Одна прибежала в деканат с половником, размахивала, требовала декана. Надин ее успокоила, обещала передать половник декану, никто особенно не удивился даже этому половнику, особенно после Тети Жанны.
Тетя Жанна – одна армянская мама, которая пыталась спасти своего сына от плохой девочки. Она была постоянной «клиенткой» Надин. Тетя Жанна врывалась к ней с визгом: «Умоляю убрать этот страшный разврат с факультета!» Надин смогла найти к ней подход. Она принесла зачетку моей подружки и показала Тете Жанне: «Смотрите, у девочки одни пятерки. Ее приглашают на телевидение. Она будет зарабатывать кучу денег». «Кучу денег?» – задумалась Тетя Жанна. Надин ей прошептала: «Только больше никому… Это я вам по секрету говорю». Тетя Жанна почапала, куча денег ее впечатлила, она стала здороваться заискивающе с плохой девочкой.
– Спасибо, Надин! Ты гений! – благодарила ее плохая девочка, она была по совместительству моей соседкой по комнате. – А это что? Зачем тут у тебя половник?
Половник еще долго лежал у Надин на столе, для хорошего настроения. И никто из нас не догадывался, чего ей стоит это самообладание и улыбка.
Она жила в нашем студенческом общежитии, на втором этаже были комнаты для персонала. Каждый вечер во дворе у общаги Надин гуляла со своим маленьким сыном. В песочнице копошились самые разные дети: черненькие, желтенькие, беленькие… Китайские, африканские и арабские студенты жили тут вместе с нами.
У Надин был очень аккуратный ребенок, песок и лужи он не любил. Ему было всего три года, а у него во рту уже блестело золото.
– Надя! – мы чуть не упали. – Что это? Коронка на молочный зуб?
Она, как всегда, махнула рукой.
– Это свекровь. Я с этим не смогла ничего поделать. Хочет, чтобы все видели…
Мы не представляли масштаб проблемы, не знали, что это вообще такое – свекровь из маленького городка, который затерялся высоко-высоко в горах. Мы хохотали.
– Нет, ну надо же… Какой маленький, а уже джигит.
Мы помогали ей занести на второй большую детскую машинку, а сами шлепали к себе на седьмой этаж. Нам казалось, что вот у нас на седьмом – это да, это проблемы, а у нее на втором – счастливая семейная жизнь.
Нас, творческих людей – а мы себя считали творческими априори – даже тех, кто ничего не творил, то и дело захватывали сезонные депрессии. Самоубийство на факультете случалось ежегодно, похороны стали привычным ритуалом. На первом курсе застрелился мальчик, на втором еще один трагически погиб, на третьем – а мы как раз были на третьем – наша однокурсница выбросилась из окна. Этот последний случай произвел на всех тяжелое впечатление, у девушки совсем недавно родился сын, и даже маленький ребенок ее не удержал. Когда на факультет принесли эту новость, Надин не поверила, она побежала звонить в больницу, чтобы проверить.
– Не может быть такого, – она сказала. – Это ошибка. У нее маленький ребенок, ни одна мать не может так поступить!
Земная женщина, все было у нее по правилам. Нам казалось, что она счастливая. Ребенок, муж-красавец, он иногда мелькал у лифта, отдельное жилье. Пусть маленькая комната, но зато почти что в центре и бесплатно. Во времена большого кризиса и нищеты нам все это казалось счастьем. Мы тоже хотели замуж, нам казалось, что это гарантия женского счастья. Особенно утром нам так казалось рано утром, часиков в пять, когда мы возвращались с ночных гулянок со случайным бомбилой, голодные, грязные, уставшие. Тогда нам казалось, что домашний уют – предел человеческих мечтаний. Нам хотелось борща, или лучше лапши, горячую ванну, чистую постель, и чтобы рядом никого, никаких дискотек, никаких случайных парней и никаких подружек.
И вот однажды в такое ранее утро мы поднимались к себе на седьмой по лестнице и встретили Надин. Мы столкнулись где-то в районе пятого этажа, она не сразу нас заметила, у нее в руках был стул, она несла его перед собой, смотрела под ноги. Мы удивились, что она с каким-то стулом делает на шестом этаже в такую рань?
Надин спросила нас о чем-то…
– Гуляете, девчонки? На танцах были?
И позвала к себе.
– Голодные? Пойдемте! Я вас накормлю. У меня много еды, ко мне папа приезжал…
Мы слышали про папу, она говорила, что очень ждет папу, что давно не видела, хочет поговорить.
– А муж? – нам было неудобно.
– Его нет дома. Пойдемте.
У нее была такая же комната, как у нас, метров двадцать, перегорожена шкафом на спальную и гостевую зону. В этой гостевой она устроила маленькую кухню, стол, диванчик, как-то все поместилось. За шкафом стояли кровать и маленькая детская кроватка, там спал ее сын.
Она включила телевизор, он у нее горел вместо ночника. Вытащила нам на стол каких-то невозможных сладостей… Я помню: орехи в меду, пахлаву… В те времена таких названий не было не только у нас в меню, но и вообще – в лексиконе. Мы были вечно голодные, нам это все после бешеной ночи показалось чудом со скатерти-самобранки.
Какие-то бараньи котлеты она подогрела… Какие котлеты? Максимум, на что мы могли рассчитывать в это утро – кусок батона и чаек.
– Угощайтесь, угощайтесь… – улыбалась Надин, глядя на наши голодные рожи.
Мы опять спросили:
– Почему ты так рано? Со стулом? Ты что, украла стул? Что ты там делала, наверху? Откуда ты спускалась?
Надин улыбалась и говорила так же весело, как обычно:
– Девчонки! Вы не поверите! Я хотела покончить жизнь самоубийством! Я ходила на девятый этаж, чтобы выброситься с балкона!
Мы уже привыкли ко всякой криминальной хронике, которая творилась вокруг, так что даже и не очень удивились. К тому же все было очень вкусно у Надин, мы уплетали угощенье и переспрашивали с набитым ртом:
– Самоубийством? Жизнь покончить… А стул зачем?
– Стул, чтобы спрыгнуть, – говорит. – Там на девятом перила на балконе очень высокие, не смогла залезть.
– Нормально. То есть ты сначала так попробовала, а потом за стулом сбегала?
– Да! – она засмеялась. – Так и было. Я сначала пришла на девятый. Думала, залезу на перила и спрыгну. Прибежала туда, а залезть не смогла. Я же маленькая, мне высоко. Пошла за стулом, со стулом удобно. Стою уже, думаю, все. Оттолкнусь и все. И тут я подумала, что сейчас сын проснется, а мужа нет. Он будет плакать, а к нему никто не подойдет.
– А муж? Он где?
– Гасан не придет, я не знаю, когда он придет, его и две недели может не быть.
– Ты пьесу что ли пишешь? – спросили мы. – Сценарий какой-нибудь? Ты очерк готовишь? Ты про нашу девочку пишешь, которая выбросилась?
– Нет, – говорит. – Все правда. Клянусь здоровьем Хасанчика!
Надин клялась здоровьем сына только тогда, когда была в чем-то на сто процентов уверена. И все равно нам каждый раз было неловко слышать ее кавказские клятвы.
Она решила предъявить нам доказательства. Закатала рукава по плечи. Мы вздрогнули, мы испугались: все руки у нее были в синяках, все было черное, как будто били сапогом. В голове у меня сразу промелькнула цепочка: кавказцы, рынок, бандиты, разборка, заложница, мужа нет дома…
Мы знали, что у мужа есть проблемы. Он многим задолжал какие-то деньги. Об этом Надин сообщила однажды. Как-то раз она прибежала к нам в комнату поздно вечером и спросила, у кого можно занять денег. Мы полезли в карманы, вытащили свои смятые бумажки. Она замотала головой: «Нет, нет, нет. Спасибо, девочки, мне нужна большая сумма». Она стояла в дверях, а сама все время оглядывалась в коридор, как будто искала, кто у нас тут ходит с деньгами. Надин объяснила, что муж ее уехал за картошкой – он продавал на рынке овощи – и что она не знает, где он и когда вернется, а к ней пришли его кредиторы требовать долг.
Денег мы не нашли, но обещали найти мужа, поискать его на рынке. Надин сказала, что этот «бизнесмен» торгует недалеко от дома. Мы прибежали туда, увидели его возле грузовика с картошкой, две продавщицы торговали, он стоял с гордым видом. Потом он выбрал яблок на соседнем лотке, два пакета больших красных яблок, и бросил их в машину. Гасан сразу заметил, что мы за ним наблюдаем. Сам подошел к нам и спросил:
– Что-то случилось?
Это был красивый парень, мы сразу начали, как дуры, улыбаться, его мужское обаяние нас притопило. Мы в жизни не могли подумать, что он садист и неврастеник.
Вечером он пришел домой. Мы встретили Надин на факультете утром, сообщили ей свои впечатления.
– Какой у тебя муж красавец! Какие яблоки красивые тебе купил!
– Какие яблоки? – спросила она.
– Как? Два мешка прекрасных яблок!
Никаких яблок домой Гасан не принес. Мы начали гадать, где яблоки зависли.
– Скорее всего, он выгрузил их где-то рядом, по пути домой…
– Не важно, девочки, – сказала Надин, – это уже не важно.
Яблоки были осенью, а весной она показала нам свежие синяки. Муж избил ее ночью и ушел, а она побежала бросаться с балкона. После этого она нам и рассказала свою историю, которая начиналась романтично, как в Индийском кино.
Девушка и парень, молоденькие, красивые, из маленького города, который спрятался высоко в горах, приехали учиться в Россию. Вскоре парень свою учебу бросил, на строительном факультете ему было сложно и скучно, на овощном рынке он нашел компанию повеселее. Девушка, наоборот, была отличница, она была из семьи учителей и выросла на книжках. В один прекрасный день на дискотеке они встретились, обрадовались, что они оба здесь из одного города… И парень влюбился.
– Он влюбился?
Мы потеряли все ориентиры, нам было сложно вообразить, как влюбляются садисты.
– Влюбился… – повторила Надин. – Гасан начал приходить к нам на факультет, на танцы, начал меня провожать. Держал за руку, у нас все строго, только за руку держал, но и это с моей стороны была вольность. За руку я сразу разрешила, потому что он мне сильно понравился. Вы его видели, он симпатичный, умеет посмотреть на девушку. Мне было приятно, что такой парень меня провожает. Я с ним прощалась вот тут у нас перед входом, убегала к себе в комнату, а он у меня под окнами стоял.
– А что не постоять? Отчислили – делать нечего, времени навалом…
– Да… – она вздохнула. – Стоит под окном и смотрит, а я выглядываю. Он все ходит, ходит под окном… Потом он попросил поцеловать. Спросил меня: «Можно я тебя поцелую в губы?» Для меня это было очень серьезно, нас родители строго воспитывали, поцелуй для меня был тогда… как сейчас секс для молодежи. И я не разрешила, я сказала, только если папа нам разрешит встречаться. Он все равно поцеловал, немножко, только дотронулся. Я убежала и написала отцу письмо, рассказала ему, какой парень за мной ухаживает. Папа знал его семью, город маленький у нас, все знакомы. Он знал, что Гасан бросил учебу, его родители были необразованные люди. В общем, папа сказал, что семья плохая, что парень несерьезный, и запретил. Он написал: «Встречаться и даже разговаривать с ним запрещаю».
– Папа учитель?
– Да, русский язык и литература.
Сейчас мы все дальнейшее, что случилось в этой истории, свалим на папу. Он совершил большую педагогическую ошибку. Чтобы кому-то что-то в этой жизни запрещать, нужно иметь статус господа Бога, и даже в этом случае нет гарантий, что тебя послушают. Отец был директором школы, уважаемый в городе человек. Ученики и собственные дети его обычно слушались, он был уверен, что дочь ему не станет врать. Возможно, если бы папа был учителем географии, он посмотрел бы на ситуацию иначе. Он не учел расстояние, от нас до вершин Северного Кавказа три тысячи километров. Его письмо к родимой дочке шло неделю, а Гасан жил в соседнем общежитии, со студентами-земляками. Ему до Надин было всего метров пятьсот. Он пробегал до ее комнаты за минуту и подсовывал под дверь записочку: «Я тебя люблю, я не могу без тебя жить».
Надин как серьезная девочка и послушная дочь на эти провокации не отвечала, она сказала сразу: «Папа запретил – встречаться нельзя». Но Гасан был настойчив, он пытался ее разжалобить. И началось: «Я не могу без тебя жить, мне нужно хотя бы иногда тебя видеть, ты можешь не подходить ко мне, не говорить со мной, только выгляни в окно, покажись на минуточку. Я буду стоять у тебя под окном. Мне от тебя ничего не нужно, только покажись».
Мы знали эту фишку с детства, в русских народных сказках лисица тоже умоляла петушка: «Петя, Петя, Петушок, золотой гребешок. Выгляни в окошко, дам тебе горошка».
Надин была не в курсе, что стало с петушком, она читала в детстве восточные сказки. Надин просила соседку проверить, соседка выглядывала: Гасан стоял под окном. На дворе была осень, шел дождь, ветер подул холодный. Гасан стоял в легкой кожаной куртке, даже с третьего этажа было видно, какие у него большие грустные глаза.
Соседка проверяла через час и через два, он все стоял, топтался, курил, поднимал голову кверху, и тогда добрая Надин теряла терпение и выглядывала. Она смотрела, как он вытирает слезы и моментально глаза его становятся счастливыми. Гасан так красиво, так искренне улыбался, когда она выглядывала, что она просто не могла ему не ответить такой же радостной улыбкой.
Хочу напомнить, что все это происходило не в Средневековье, а в конце двадцатого века, на территории центральной России, в разгар нашей запоздавшей сексуальной революции. Мимо топали веселые студенты, беззаботные девушки в мини-юбках, влюбленные парочки тискались прямо на улице, прятались на общих кухнях, соседки по комнате убегали на свидания… Но и сюда распространялось влияние строгого папы. Надин сидела одна и от скуки лопала булочки.
– Я так поправилась тогда на эти булочках… – засмеялась Надин. – У нас в столовой пекли такие вкусные, с маком и с яблоками… Я отправила маме фотографию, а она мне в письме написала: «Дочка, не надо больше булочек».
Надин не могла выйти на улицу, Гасан ее непременно поджидал, он просил, чтобы она с ним поговорила просто, как землячка, всего пять минут, чтобы он только услышал голос. «Я тебя умоляю, я страдаю без тебя, мое сердце обливается кровью, разреши, я тебя поцелую, хоть один раз, папа не узнает», – просил Гасан. «Нет», – отвечала Надин. – «Я так не могу. Я напишу отцу еще одно письмо».
Надин стала ждать ответ от папы, а Гасан продолжал осаду под окном.
Был уже конец ноября, погодка у нас совсем испортилась, повалил снег с дождем, а он стоял в своей кожанке, без зонта. Соседки перешли на сторону Гасана.
– Ну, выйди к нему! Что ты такая жестокая… Ты смотри, он в снегу, он умрет, заболеет.
Надин подходила к окну, и сердце у нее разрывалось от жалости.
Гасан стоял на коленях, весь в мокром снегу, плакал. Она не выдержала, побежала к нему вниз, обнимала, целовала, ревела с ним вместе. «Папа нам не позволит, я не знаю, что делать. Не мучай себя. Найди другую девушку». «Нет, – отвечал ей Гасан, – мне не нужна другая, я тебя хочу». И снова в слезы. Он плакал искренне – вот в чем фокус. Он честно рыдал, точно так же, как плакал его маленький сын в Детском мире, когда Надин не смогла купить дорогую игрушку. В тот момент он действительно хотел только Надин, ему нужна была именно эта девушка. Переманить, перетянуть на свою сторону, взять измором, обмануть – все это было ему интересно, как любому прирожденному манипулятору. Ради своей цели постоять под дождем и под снегом, без шапки, на коленях – милое дело.
Но это сейчас мы все такие умные, а тогда бедная Надин втянулась в его игру. Ему же холодно, он весь промок, он так страдает… А тут еще письмо от папы, и в нем опять отрицательный ответ.
Папа сразу понял, чем пахнет. Он знал прекрасно все эти восточные кренделя, он пытался объяснить своей дочери, что ее просто нагло прессуют, что все эти стояния на коленях – нормальное мужское поведение, прыжки оленя в период гона. К сожалению, папа был строго воспитан и выражался консервативно, про прыжки оленя сказать собственной дочери он не смог. И что самое обидное – папа тоже попался на удочку, он почувствовал угрозу своим границам, своему влиянию на дочь и решил укрепить свою власть имперскими методами.
«Если еще раз я услышу от тебя об этом парне – ты мне не дочь, запомни. Я запрещаю тебе не только видеться с ним, но даже думать об этом негодяе», – так написал отец. Его письмо Надин прочитала Гасану. Конечно, влюбленные снова начали плакать. Гасан повторял: «Я умру без тебя, я умру…» Надин повторяла: «Я не знаю, что делать! Нам нельзя больше видеться…» И вдруг Гасан сказал: «Я знаю, что делать. Нам нужно пожениться».
«Давай поженимся» по-русски звучит понятно и просто, а в других местах есть тонкие нюансы, Надин нам объяснила. Жениться без согласия отца невесты у нее дома невозможно. С точки зрения светского закона, тут все чисто, регистрация, штамп, все как обычно. Но с точки зрения традиции, этот брак неполноценный, если что вдруг случится, женщина не сможет вернуться в дом родителей, люди посчитают ее неприличной. Это был большой риск для нее, но Гасан уговорил. Он обещал: «Ты едешь к нам, а мои родители поедут разговаривать с твоим папой. Он же любит тебя, он согласится». То есть он фактически предложил ей пойти в добровольные заложницы.
Она сомневалась, но Гасан снова кинулся на колени, снова рыдал, умолял, обещал. Он обманул, к отцу Надин никто не поехал, все были слишком гордые. «Свадьба будет у нас, – сказала свекровь. – Если хочет – пусть сам приезжает». В итоге получилось так, что со стороны невесты на этой свадьбе вообще никого не было. Папа знал, что в соседнем поселке играют свадьбу его дочери, но не пришел.
Почему? Суть проблемы нам была знакома: папу беспокоило, что люди скажут. Его оскорбили, его запрет нарушили, и люди об этом знают.
Мы не могли понять, почему, почему в этих маленьких городах, и на Кавказе, и в России, и в Центральной Африке, и где угодно, все так ценят мнение своего стада? Мы даже думали, что это просто-напросто старый народный отмаз – в сложной ситуации прикрыться мнением народа, традициями, лишь бы не принимать никаких личных решений. Так проще жить. Есть традиция, а все, что сверх, – от лукавого.
Мы видели прекрасно, сколько свадеб не состоялось, когда невеста была русская, а парень Кавказец. Родня не пускала чужую в свой дом, и вопрос закрывался, как бы ни горел жених. Но что интересно, богатым невестам в любом народе при любой традиции рады всегда. А бедных футболят, и всегда находится какая-нибудь оригинальная традиция.
– Нет, вы не понимаете, девочки, – возразила Надин. – Это не просто старый какой-то закон… Если хочешь нарушить – пожалуйста, но тогда ты остаешься один. Мужчине остаться одному труднее, чем женщине. Мужчине нужны люди, ему нужно с кем-то работать, дружить, помогать, тогда ему тоже помогут… Одному тяжело, мне Гасан говорит: «Поехали домой, торговля не идет, дома будет лучше…» Я не хочу, у меня факультет, меня тут все знают…
– Не объясняй, – попросили мы. – Мы всю ночь не спавшие, мы не въезжаем, черт ногу сломит во всех этих ваших традициях…
– Хорошо, хорошо… – подскочила Надин. – Сейчас будет понятно. Сейчас я вам поставлю свадьбу. Я вам поставлю свою свадьбу… И вы все поймете.
Она поставила кассету и начала мотать в ускоренном режиме. Мелькали странные кадры. Жених. Вид похоронный. Нет, он был не с ней. Жених один, сидит за отдельным столом в общем зале, но без друзей. Лицо застывшее. Родители… Родители принимают поздравления. Родня поднимает тосты. Все взрослые, молодняк в стороне. Гудежка шла среди гостей, бабушки, дедушки, тети, дяди… им было весело, они пьют и смеются. Мать жениха танцует, она королева на этой свадьбе… Лиловое платье, золотые блестючки… Сын смотрит на нее со страхом. Где невеста?
– Надин, а ты там где?
– Сейчас, сейчас… – она еще перемотала. – Вот…
Невеста похожа на пленницу. Всю свадьбу одна. Сидит в какой-то комнате, застеленной коврами. Цветочки у нее там, а еды не видно что-то. Ей там и не присесть, она стоит, потому что через эту комнату в зал проходят все гости… Нет, не все, только женщины, и каждая заглядывает посмотреть невесту. Все это напоминало показ новой кобылы в царской конюшне. Гости обсуждали вслух, хороша невеста или не очень, а она молча стояла, потупив взор. Кто-то улыбался, желал ей счастья, а кто-то, как на рынке невольниц, говорил о ней в третьем лице и комментировал ее платье. Платье было современное, пышное, свекровь выбирала на свой вкус. К платью прилагалась шляпа с вуалью, так что Надин было совсем не узнать. Какая-то старая родственница подняла с ее лица фату и долго смотрела в глаза. Старуха сделал вид, что понимает что-то в этой жизни, что умеет читать по глазам, и все вокруг ждали заключение старой колдуньи. Надин боялась моргнуть, отвернуться, заплакать. Она ждала.
– Терпеливая, – сказала старуха и важно проследовала в зал.
А невеста осталась! Она всю свадьбу просидела в этой камере-одиночке. По старым традициям невеста не имела права присутствовать в зале с гостями на собственной свадьбе. Ей разрешили выйти только раз – танцевать. Когда объявляют танец невесты, вот только тут ее и выводят в свет.
Тоска, короче, а не свадьба. Надин все перематывала, перематывала, искала нам момент, свой танец хотела показать. Но бодяга с гостями, с теми самыми людьми, которые потом что-то скажут, тянулась долго. Все мелькали какие-то остроносые лица, летели над головами какие-то деньги, барабаны, струны, шум, а на столе, кстати, было просторненько. Люди прыгают, ножками бьют, ладошками над головой машут, а на улице на вертелах крутятся бараны… И невеста, как мышь, сидит взаперти.
Интересно, она бы сбежала оттуда, если бы знала, какая ее ждет брачная ночь? Ночью выяснилось, что муж у нее оборотень.
Молодых проводили до дверей, где была их постель. Напутствия, пожелания. Дверь закрылась. И жених набросился на невесту, как дикарь. Ни здрасьте вам, ни до свиданья. Он повалил ее на ковер и насиловал. Это именно и было изнасилование, с нанесением телесных повреждений, как впоследствии сказал доктор.
Надин своего Гасана просто не узнавала. Она пряталась от него под кроватью, пыталась орать, звать на помощь, никто не пришел, все думали, это стоны любви.
Он вытаскивал ее за ноги из-под кровати, закрывал ей рот и начинал снова. Она не могла понять, что с ним случилось. Это он мстит ей за все свои унижения у нее под окном? Или просто отец был прав: плохая семья, неграмотные люди? Он сразу начал бить, когда она сопротивлялась и пыталась объяснить ему, что она вырубается. Он не обращал внимания на ее слезы, вопли, на кровищу…
Крови было так много, что утром, когда люди пришли проверять ее простыню, все очень удивились. Бывалые дамы с подозрением смотрели на окровавленную тряпку и отходили в сомнениях. Одни говорили, что Гасан слишком сильно порезался, переусердствовал, как это делали иногда, прикрывая невесту. Другие шутили, что Гасан кого-то зарезал. Надин стояла перед ними в полуобморочном состоянии и молчала, опустив глаза.
Вышла свекровь, заценила кровавую тряпку, сказала: «То». Все отошли, шушукаясь между собой: «Почему столько крови? Как такое может быть?»
Только после этого Таня попросила, чтобы ее отвезли в больницу. Врач, который ее смотрел, захотел позвонить в милицию, он предложил ей написать заявление. Не люблю медицинские подробности, но, чтобы вам было ясно, скажу, такими разрывами, как у нее, обычно заканчиваются групповые изнасилования или роды. И все это случилось с девочкой, которая посещала творческую лабораторию по литературной критике, где писала рецензии на постановки молодежного театра.
Когда она вернулась от врача, муж плакал и просил прощения. «Не бросай меня, только не уходи, я без тебя не могу и т.д. и т.п.». Она осталась, потому что, как вы помните, вернуться в дом родителей после несанкционированной свадьбы невеста не может. А то люди скажут, что она плохая!
Отец не навестил ее ни разу за все полтора месяца, что она прожила в доме у родителей мужа. Папа не хотел ее видеть, да и к тому же по их закону сорок дней невеста не имела права высунуть на улицу нос и встречаться со своей родней.
Это были как раз летние каникулы. Как было бы чудесно провести их дома, с мамой, с сестрами… Но черт ее дернул выйти замуж так срочно! Все каникулы она была на побегушках у свекрови.
В доме соблюдали еще один старый обычай. Молодуху отпускали спать последней, уйти почивать пораньше она не имела права, сначала нужно помогать на кухне, убрать дом, а потом… Да, еще и потом она обязана дождаться, пока все поужинают, посмотрят телек, выпьют чай, искупаются, поваляются на диванах… Она за всеми уберет, убедится, что больше никому ничего не нужно, и только после этого, к полуночи, отчаливает в спальню.
И вот пока семья глядит свой телек, невестка убирает на кухне, моет полы, стирает, гладит, а когда все сделает, садится отдыхать в уголок, в зале, и ждет, мало ли вдруг кому-то водички захочется, она принесет. Обычай дурной и неэффективный, и неизвестно, кто вообще его придумал, родители Надин со своими снохами так не поступали, так грубо с невестками обращались только в необразованных жлобских семьях.
У Гасана был младший брат. Красивый, но невоспитанный мальчик, склонный к садизму, также, как и старший брат. Он всегда приходил поздно и любил пройтись в грязной обуви по чистому полу. Надин мыла пол в конце дня, чтобы утром все шлепали спокойно своими нежными пяточками.
Однажды Надин встретила братца в дверях, она как раз закончила уборку и постелила перед ним тряпку, чтобы он вытер ботинки. Полы блестели, еще мокрые, и этот поганец, ухмыльнувшись, перешагнул через тряпку и демонстративно протопал через весь дом.
– Мне так обидно было… – вспоминала Надин. – Я не могла дождаться, когда же мы уедем в Россию. Гасан меня спросил: «А может быть, мы останемся?» Я так испугалась… Я не смогла бы с ними жить, там всем заправляла свекровь. Она любила больше младшего сына. Он меня возненавидел, не знаю, чем я не угодила. В следующий раз он сказал на меня «шлюха». Сквозь зубы процедил, опять с ухмылкой: «Шлюха», – и плюнул мне на пол. А я за ним вытирала и грязь, и его плевки. Гасану я сказала, не жаловалась, просто спросила: «Почему твой брат меня ненавидит?» А он сразу начал с ним драться. Брат начал кричать на меня: «Эта шлюха сбежала от отца, а мы ее приютили в доме». Вы представляете? Гасан его бьет, этот орет на меня… Свекровь прибежала и сразу все перевернула против меня, она сказала, что я пришла к ним в дом не по закону и теперь начала ссорить ее мальчиков. Гасан меня защищал, и за это я ему все простила.
В сентябре Надин вернулась в Россию, в свою маленькую комнату, которую молодоженам выделил факультет. Она сделала там себе маленькую кухоньку и купила маленькую детскую кроватку. Гасан вел себя тихо, пока она была беременна, он ее не бил.
Однако, добренький Гасанчик начал убегать из дома, на ночь, на пару дней. Беременная жена была ему неинтересна. Когда в город приезжала компания земляков, он всегда уходил покутить вместе с ними. Возвращался он недовольный, честные умные глаза Надин его раздражали. Она молчала. Но взгляд ее говорил: «Все знаю, все понимаю, не упрекаю, не прошу…» Как у собаки, да.
Гасану нужно было двинуть в челюсть пару раз, лупить его, ругать, как мать его лупила, тогда он был бы счастлив. К любви, к прощению, к спокойствию он не привык. От этого он впадал в истерики, опять рыдал, просил прощения не пойми за что, Надин опять его жалела, целовала…
Потом родился сын. Гасан назвал его Хасаном, это что-то вроде того, как у нас в деревне девочек называют Эльвирами. Молодой отец хвалился сыном, в комнатушку приходили друзья, поздравляли, заваливали золотом малыша и маму. И даже от отца Надин получила письмо, папа поздравил и пригласил домой на лето. Надин была почти что счастлива, осталось только мужу утрясти с работой, его торговые делишки шли не очень. И тут примерно через год, полтора, когда малыш подрос, у Гасана начались регулярные приступы агрессии.
Раз в месяц то ли при полной луне, то ли еще по какой-то причине он начинал темнеть, у него резко портилось настроение, и по его взгляду Надин понимала – сейчас начнется. Стоило ей только сказать одно слово, любое, абсолютно любое, и он начинал бычиться как на красную тряпку.
«Будешь ужинать?» – простой вопрос она задавала. Муж сразу начинал: «Ты спрашиваешь? Я с работы! Я голодный! Ты еще не накрыла!» В следующий раз она накрывала ужин заранее и говорила: «Дорогой, пожалуйста, садись. Кушать подано…» И тогда он орал: «Ты накрыла! Ты меня не спросила, хочу я есть или нет! Я не голодный!» И на пол летел весь ее ужин.
В последнее время, замечая черный взгляд мужа, Надин старалась вообще не разговаривать. И даже в глаза не смотрела, как дикому зверю мелкие пташки стараются прямо в глаза не смотреть. Но он все равно подходил к ней, хватал за плечо, и тогда она шепотом его просила: «Только не при Хасанчике».
И что вы думаете? Этот маньяк спокойно ждал, пока уснет ребенок, пока Надин его искупает, покормит, песню на ночь споет… Все это она делала с улыбкой, с нежностью смотрела на ребенка, зная, что через час ее будут кидать об стенку.
Когда сын засыпал, Гасан вставал с дивана и бил жену под тихий шелест телевизора. Надин летала по всей комнате, валялась на полу, сжималась от боли, но старалась молчать. Сына было жалко, проснется от крика – испугается. И страшно, вдруг Гасан в порыве ярости ударит малыша?
После своего садистского акта муж уходил к женщинам. Иногда это были студентки из соседней общаги, иногда дешевые шалавы, иногда продавщицы с овощного рынка. Он проводил с ними пару дней, случалось и неделю. Деталей Надин не знала, только догадывалась по духам, по случайно забытым в кармане часикам, по следам помады.
Она пыталась понять его. Придумала себе, что Гасан ее лупит, чтобы получить моральное оправдание своим гулькам: «У меня плохая жена, я с ней поругался, и поэтому я ушел отдохнуть». Или по-другому: «Жена меня раздражает за то, что она жена, я перед ней в долгу, ибо брак – это долг, оковы, и это меня бесит»? Надин ходила в библиотеку, читала умные книжки про садизм, про психологию жертвы…
– Что с ним происходит, я не могу понять, – она нам сказала. – Я бы хотела поговорить с нашим психологом, но мне стыдно.
– Тебе какая разница? Тебе что, интересно, по одной тебя причине бьет или по другой? Если бьет, надо сматываться, что тут выдумывать?
Нам было лет по девятнадцать, но и тогда эта простая вещь нам была очевидна. Если тебе плохо – тикай. Место, где над тобой издеваются, – не твой дом. Люди, которые тебя унижают – не твоя семья. Твой дом и твоя семья там, где тебя любят. Курсивом что ли это выделить? Не знаю даже… Нет, выделять не буду. Все мысли кажутся умными, когда дело касается чужой проблемы. Мы не могли понять, почему Надин все еще держится за своего садиста?
Молодую веселую обаятельную женщину затюкали до такой степени, что она во всем искала свою вину. Сама виновата – отца не послушала. Сама виновата – нарушила закон. Сама виновата – поддалась на уговоры. То есть проявила слабость, нетвердость, и за это получай. Гасана же она, наоборот, пыталась оправдать.
– Это болезнь… – убеждала нас и себя Надин. – У него просто такая болезнь.
– Какая разница? Тебе какая разница? Тебе спасаться надо!
– Да, я сама понимаю… Но странно, он меня никогда не душил, не резал, не бил по лицу, чтобы не видно было. Всегда сидит, спокойно ждет, пока сын уснет. И не орет никогда, чтобы соседи не слышали. И я терплю молча…
– Он контролирует себя! Ты видишь? Выгони его, это вообще твоя комната…
– Я каждый раз так думала. А он потом приходит, через пару дней. И снова на колени, рыдает, умоляет его простить, говорит, что страдает, что сам не понимает, что это такое. Некоторое время мы живем спокойно, и вы представляете, он как будто совершенно другой человек. Каждый раз обещает, что больше пальцем никогда не тронет, плачет, говорит, что без меня и без Хасанчика умрет…
Так продолжалось целый год. Потом слез стало меньше, он просто бил жену и уходил к шалавам, как будто для секса на стороне ему требовалось зафиксировать свою ненависть к жене. Надин в синяках и в слезах оставалась одна, с малышом, ходила на работу как ни в чем не бывало, шутила там, кофе варила декану, а по вечерам ставила себе кассету со свадьбой.
– Тебе ее надо на оцифровку отдать, – мы сказали, – а то затрется совсем…
– У меня есть копия… – улыбнулась Надин и снова по своей привычке махнула рукой. – Девчонки! Как хорошо, что вы зашли! Я была в отчаянии! Я не знаю, что мне делать. Без Гасана мы не проживем.
– Да ладно… – мы со злостью усмехнулись.
– Нет, нет, нет, – она решительно замотала головой, – сына я одна не прокормлю. Яблоки, гранаты, мандарины, мясо – все дорого, а у меня зарплата маленькая. Я хотела утроиться в ночную пекарню, хотя бы сутки через трое подработать… Но с кем я оставлю Хасанчика? На ночь? А самое смешное – все думают, что у меня есть деньги. Муж торгует, вся в золоте, значит, есть деньги. Нам на факультет заочники-студенты привезли колбасу копченую, очень хорошую, за полцены, прямо с завода. Все преподаватели берут, на меня смотрят: «Отличная колбаса, Надин, ты сколько возьмешь?» А я не могу ничего покупать! Я уже вся в долгах…
При чем тут колбаса, при чем тут фрукты – мы не поняли. Нам было мало лет, мы не могли понять все эти тонкости замужнего положения. К тому же мы выросли без гранатов, на новый год получали три мандарина в кульке. Капуста, морковка, картошка – из этого состоял наш рацион. И еще синие советские куры, синие куры в лапшу. Колбаса копченая? Что это вообще за дичь? О чем она нам говорит?
– Девчонки, вы не понимаете, – вздохнула Надин. – Женщине, настоящей жене, неприлично жаловаться на мужа. Вот это я сейчас плохо сделала. Вышла замуж – терпи, живи той жизнью, которая есть, не смей желать другую, такие у нас правила, вы просто этого не понимаете…
– Все так красиво прям звучит…
Мы с подружкой после ее слов начали дергаться, страшно захотелось к себе, чтобы в кровать прилечь и представить, что нам вся эта история с Надин от недосыпа показалось.
– Все у тебя прям так вообще принципиально… На мантры похоже…
– Ага, только страшно, что когда-нибудь он двинет сильнее или попадет куда-нибудь в висок. Сколько случаев было, ударился человек виском…
Однажды Надин не вытерпела боли, и сын проснулся от ее крика. Ребенок встал в кроватке и увидел весь этот кошмар. Он испугался, заревел, его не могли успокоить. Когда отец к нему приближался, он орал еще громче. После этого Гасан снова встал на колени, сказал: «Клянусь здоровьем Хасанчика, больше тебя не ударю». Утром он снова ушел из дома, ушел вроде бы на работу и не вернулся. Денег, как часто бывало, он совсем не оставил. Вот тогда она и прибегала к нам занимать, тогда мы и нашли его на рынке с яблоками.
С деньгами помогал отец Надин, он молча присылал, она благодарила. Отец знал, что с деньгами у зятя не очень. Надин рассказывала, что Гасан никак не может наладить бизнес. Вечно у него какие-то проблемы: то картошка дешевела, пока он вез ее из колхоза, то помидоры не ушли, гниют, он ставит минимальную цену… У Гасана не было склада, машины, прилавка, он все брал в аренду. По сути дела, это был мелкий перекупщик, но вы бы видели, с каким достоинством он вытаскивал деньги из кошелька, расплачиваясь с людьми. Такую морду умеют делать только мальчики, которым ставят золотые коронки на молочный зуб.
У своих родителей Надин была только раз, приезжала в отпуск с новорожденным ребенком. Папа смягчился, увидев внука. Конечно, этот уважаемый учитель, маленький остроносый человек, похожий на обиженную птицу, был рад увидеть свою дочку. Когда она уехала, он снова начал писать ей письма.
Надин сто раз хотела рассказать отцу, что происходит у нее в семье. Сто раз она мысленно писала ему и видела эти буквы, выводила их во сне своим аккуратным круглым почерком: «Папа! Забери нас с Хасанчиком!» Но вместо этого она сообщала отцу, что у нее все хорошо, сын растет, муж работает, на факультете к ней относятся прекрасно… Когда отец написал, что приедет к ним в гости, Надин сначала не могла поверить, переспросила у матери, а потом решила, что, когда он приедет, тогда она бросится к нему в ноги и попросит забрать их домой.
Она и нам заранее хвалилась: «Папа едет, папа скоро приедет… Нужна хорошая раскладушка, у кого есть хорошая, ко мне едет папа». Подарки покупала сестрам и маме, купила им какие-то кошмарные платья, яркие, пестрые, на подплечниках по тогдашней моде.
Папа приехал. Был сдержан. Возился с внуком, это был его первый внук. Конечно, с порога кидаться на него со слезами Надин не стала. Сначала нужно было встретить, накормить, устроить. И без ее жалоб отец догадался, что дочь у него несчастная. По глазам, глаза были очень грустные. И к тому же сын маленький сдал ее тут же. Он, играя, ударил ее кулачком. Дед сказал: «А-я-яй! Нельзя маму бить. Это кто же тебя научил маму бить?» «Папа», – тут же ответил малыш. Надин засмеялась, отвернулась к столу, что-то там копошилась с посудой. Отец молчал. Он слышал от людей, от земляков, которые видели Гасана, что зять издевается над его дочерью. Он мог поговорить об этом, но молчал.
Надин искала момент, чтобы начать разговор. Папа пробыл неделю, и все это время Гасан был дома. С тестем он вел себя очень любезно, выгуливал его по городу, водил к друзьям и на рынок, показал, как идут у него дела. В последний день, перед отъездом, Надин поняла, что он не оставит ее с отцом наедине. В этой комнатке, двадцать два метра, укрыться, пошептаться было невозможно. Да и отец тоже был с ней холоден, она не могла понять – почему? Он беседовал с Гасаном о его планах на будущее, муж повторял свои вечные глупости, что ему не везет, что друзья подвели… Папа хмурил брови, но кивал, искоса поглядывая на свою грустную дочку. И она не могла ничего им сказать! Жаловаться нельзя, традиция и воспитание не позволяют жаловаться, можно только молчать, опустив глаза.
Тогда Надин сняла кофту. Жарко ведь, у нас тут очень жарко, топят хорошо. В обед, накрывая на стол, она открыла руки и посмотрела на отца. Не заметить ее синяков было невозможно. Папа заметил. Он опустил глаза и молча смотрел в пустую тарелку.
– Я приготовила плов, – рассказывала нам Надин. – Папа очень любит плов…
– Здесь? На этой кухне? Как ты его приготовила?
– А вот у меня есть казанчик, я в нем все поджариваю, а потом в духовочке томлю. Видите, у меня маленькая духовочка, но в ней все очень вкусно получается…
Эта маленькая девочка, с маленькой духовочкой, с маленьким ребеночком, и с огромной бедой, наложила своему отцу плов, ее синие руки были у него перед глазами, но отец сделал вид, что не видит ее синяков. Ложку, вторую, третью она положила. «Достаточно», – остановил он ее. Попробовал свое любимое блюдо, склонил голову и снова стал похожим на маленькую вздорную птицу.
Откушавши, отец достал пачку денег, протянул зятю: «Отдай долги». После этого он начал собираться к поезду. Надин сложила ему в чемодан свои подарки, стала быстро одевать ребенка, чтобы вместе поехать на вокзал, проводить.
– Не надо, – сказал ей муж. – Не таскай малыша, я сам провожу.
– Папа! – не выдержала Надин и снова взяла себя в руки. – Мы поедем с Хасанчиком. Хасанчик хочет проводить дедушку.
И только в купе, когда вышел Гасан, и у нее осталось две минуты до отправления, она смогла сказать, прошептать отцу: «Папа, забери нас с Хасанчиком».
– А папа что? – мы с подружкой захотели уже прирезать этого папу. – Что папа?!
– Он достал еще денег, – улыбнулась Надин, – дал мне, сказал, чтобы у меня были на всякий случай. И сказал, что не может забрать нас. Он сказал, что не сможет смотреть людям в глаза.
– Каким людям! – не выдержали мы. – Сдались ему эти люди! Его дочь может погибнуть! Его внук может погибнуть! Или вырастет садистом, как папенька! А он в глаза смотреть не может каким-то людям! А если дочь забьют до смерти, тогда что? Тогда он сможет смотреть в глаза людям?
Надин не отвечала. Точнее, она улыбалась опять виновато и повторяла: «Девочки, это традиция, вам не понять»… Но по ее глазам мы видели, что думает она точно так же, как мы.
И что в итоге? Проводили папеньку, вернулись с вокзала, и Гасан тут же решил оторваться. Избил жену и смылся в неизвестном направлении с отцовскими деньгами. А эта чурчхела осталась одна, всю ночь смотрела свою свадьбу и рыдала. Утром ее понесло на девятый этаж кидаться с балкона. А потом она встретила нас, и мы немножко перекусили кое-чем из папочкиных гостинцев.
Малыш проснулся, Надин его переодела, посадила кормить, рассказывая нам конец минувшей ночи.
– Гасан ушел… Мне так плохо стало… Вот тут вот, – она показала на горло и сморщилась, как от изжоги. – Там на балконе перила высокие… Я маленькая, влезть не могу… Вернулась, взяла стул… Залезла. На перила становлюсь. Солнце встает. Я за перила держусь… Не страшно было. Думаю: «Сейчас, сейчас я прыгну. Упаду, потерплю. Если быстро, тогда не больно». А потом вспомнила, у меня же Хасанчик в комнате под замком. Проснется один, будет плакать, а Гасана нет. Может быть, он неделю не появится, как же Хасанчик один проснется? Нет, умирать мне нельзя. Я в Турцию уеду, я придумала. Там наших принимают хорошо. Найду работу… Я что-нибудь придумаю, девчонки, я решила. Мне умирать нельзя, у меня сын.
Она поставила малышу тарелку с пловом, дала ему маленькую ложку и улыбалась заискивающе, как будто была виновата перед этим маленьким говнюком.
– Он сам у тебя ест? – мы спросили, просто, чтобы что-то сказать. – Сам кушает, какой молодец…
– Сам, сам… Он же в садике, он сам давно кушает…
Мы встали, нам пора было двигать на лекции, к тому же после бессонной ночи ужасно хотелось спать. Надин просила нас еще секунду, еще минутку задержаться, она мотала свою поганую кассету на нужный момент, где вся эта шайка-лейка, тетки, дядьки, соседи, свекровь, сестры, братья, весь кордебалет мелькал в ускоренном режиме… Честно говоря, меня раздражала эта бесконечная свадьба.
Надин поймала свое белое платье. Танец невесты, она хотела, чтобы мы увидели, как она танцевала. Надин прошла по кругу, гости отступили, платье сзади тянулось шлейфом, и она смотрела одним глазком из-под фаты, маленькая и ловкая, смотрела, чтобы не оступиться. Руки тонкие, почти детские, вверх подняла и крутила ладошками… Как в детском садике: А-раз! А-два! А-три! Со всех сторон на нее летели деньги. Купюры летали над головой и падали под ноги, невеста кружилась под этим денежным дождем. Мужчины специально заранее готовили пачки с деньгами, кто беднее, кидался мелкими купюрами, кто богаче, бросал купюры крупнее. Острые носы торчали гордо, руки они держали за спиной, ноги у них отплясывали козликом, а когда приближалась невеста, мужчины ловко, как фокусники, вытаскивали свои деньги и пускали их веером над головой невесты. Кто больше кидает – тот самый крутой. А невеста танцует, и даже глаза не смеет поднять на этих уважаемых людей, которые веселятся на свадьбе. Хотела сказать сейчас «на ее свадьбе», но это не точно. На этой свадьбе Надин была всего лишь какой-то там невестой, главная там была не она, главные там – люди.
Как все закончилось? Что Надин придумала? Осталась с мужем или сбежала, мы не узнали. Летом мы уехали на каникулы, а когда вернулись на следующий курс, в приемной у декана сидела другая секретарша.