Я выскользнула из корпуса рано утром, стараясь никого не разбудить. В коридорах было пусто, где-то гудела вентиляция, а за окнами медленно светлело небо.

На улице оказалось холоднее, чем я ожидала. Воздух пах мокрой землей и соснами, над верхушками деревьев начинала разливаться бледно-розовая полоска рассвета.

Гера ждал меня возле машины. Засунув руки в карманы куртки, он стоял, прислонившись к капоту, и смотрел в сторону леса. Волосы после сна были чуть растрепаны, и мне нестерпимо захотелось провести по ним рукой. Когда Гера заметил меня, его лицо сразу стало мягче.

– Доброе утро, – улыбнулся он, – ты все-таки пришла. Я уже хотел уезжать и драматично страдать по дороге, что меня бросили.

– Очень трогательно, – откликнулась я, – я почти прослезилась.

Несколько секунд мы просто стояли рядом, слушая, как где-то вдалеке шумит просыпающийся лес. Я засунула руки в карманы Гериной куртки, привстала на носочки и уткнулась холодным носом в ложбинку у него на шее. Мне не хотелось, чтобы это утро заканчивалось.

– Я кое-что тебе принесла, – сказала я, отстранившись. Достала тетрадь, которую до этого прятала под курткой.

Гера удивленно поднял брови:

– Ого. Это выглядит серьезно.

– Не начинай, а то передумаю.

Я протянула ему свою тетрадь. Самую обычную – потрепанную, с загнутыми уголками страниц и дурацкой наклейкой с луной на обложке. Но почему-то именно сейчас мне стало страшно. Гораздо страшнее, чем когда я целовала его первой в лифте.

– Что это? – осторожно спросил Гера.

– Мои рассказы. Заметки. Всякие идеи.

Он замер, приняв из моих рук тетрадь.

– Ты пишешь?

Я неловко пожала плечами:

– Иногда.

– И ты мне это показываешь?

– Вообще-то, ты первый, кто об этом узнаёт.

Гера даже перестал улыбаться. Он смотрел на тетрадь так осторожно, будто я вручила ему что-то жизненно важное. Хотя, наверное, так оно и было.

– Влада… – начал он, но я смущенно перебила:

– Только не смейся, ладно? И не читай при мне. И вообще, возможно, это была ужасная идея, поэтому совсем не читай! Отдай!

– Эй!

Гера поднял руку с тетрадью так, что я не могла до нее дотянуться.

– Буду читать без тебя, чтобы не смущать, – пообещал он.

У меня предательски вспыхнули щеки.

– Там, кстати… есть и про тебя.

– А вот это звучит интригующе.

Я не выдержала и рассмеялась.

– И еще там наша недописанная сказка про цветок.

Гера открыл тетрадь, пролистал несколько страниц, а потом вдруг усмехнулся:

– Тогда я ее допишу.

– Серьезно?

– Ну а что? Ты сама бросила бедный цветок в экзистенциальном кризисе. Кто-то должен его спасти.

– Герман!

– Все, решено. Я допишу сказку и потом верну тебе тетрадь.

Я улыбнулась, но почему-то именно в этот момент внутри шевельнулась странная грусть. Практика заканчивалась через две недели. И чем ближе становился этот момент, тем страшнее думать, что будет дальше. Наверное, Гера тоже что-то почувствовал, потому что вдруг посмотрел на меня и сказал:

– У тебя такое лицо сейчас, будто ты после моего отъезда начнешь драматично смотреть в окно под грустную музыку.

– А у тебя лицо такое, будто ты всех раздражаешь специально.

– Это не остановило твоих активных действий.

Я негромко рассмеялась, но сердце предательски сжалось. Над нами будто и правда медленно собиралась невидимая туча. И мы оба это чувствовали, просто пока не говорили вслух.

Гера осторожно убрал прядь волос мне за ухо.

– Я вернусь в субботу.

– Звучит как угроза.

– Для Полины Сергеевны – возможно.

Гера наклонился и поцеловал меня в губы.

– Пока, Влада. Только не скучай слишком сильно.

– Не обещаю.

– Я тоже.

Он сел в машину, а я еще долго стояла на пустой парковке, пока фары не мигнули за поворотом. И только потом медленно пошла к корпусу.

Возле входа стояла Полина Сергеевна, и я не сомневалась, что она ждала именно меня. Все такая же идеально собранная, будто вообще не спала этой ночью, черное приталенное пальто, аккуратно уложенные волосы, спокойный взгляд, и только сцепленные в замок пальцы выдавали напряжение.

– Влада, доброе утро. Зайдешь ко мне на минуту?

От ее спокойного тона сразу стало тревожно. Я молча кивнула.

Мы поднялись на второй этаж. Полина Сергеевна открыла дверь своего номера электронным ключом и первой вошла.

Я переступила порог и едва сдержалась, чтобы нервно не ойкнуть. Номер выглядел слишком идеально. На кровати ни единой складки, папки лежали на столе ровной стопкой, ручка – строго параллельно краю столешницы. В воздухе пахло чем-то свежим и холодным, будто белыми рубашками после химчистки. Даже чашка на кухонной стойке стояла так аккуратно, словно ее поставили по линейке. И почему-то от этой стерильной правильности мне стало не по себе.

– Проходи, – сказала Полина Сергеевна.

Я села на край кресла, чувствуя себя школьницей, которую вызвали к директору. Несколько секунд Полина Сергеевна молчала, глядя в окно, а потом повернулась ко мне:

– Думаю, ты понимаешь, о чем пойдет разговор.

Конечно, я понимала.

– О Гере.

– О Германе, – мягко поправила она, – да.

Полина Сергеевна выглядела удивительно спокойной, но именно это почему-то пугало сильнее крика или истерики.

– Влада, я не хочу тебя обижать, – начала она, – и не считаю тебя плохой девочкой, но ты поощряешь его опасные увлечения.

Я нахмурилась:

– Какие еще увлечения?

Полина Сергеевна тихо вздохнула, будто наша беседа уже успела ее утомить.

– Герман всегда был… сложным ребенком. Свободолюбивым. Рискованным. Никогда никого не слушал. Постоянно влипал в проблемы и заставлял нас с отцом переживать.

Я невольно вспомнила ночную трассу, багги, ветер в волосах и его счастливый смех. Меня неприятно кольнуло чувство вины.

– Сейчас он наконец восстановился в институте, – продолжила Полина Сергеевна. – У него появился шанс начать нормальную жизнь, серьезную, спокойную, без очередных… крайностей.

Она внимательно посмотрела на меня:

– И для личных отношений сейчас не время.

Мне стало холодно.

– Почему?

– Потому что Герман очень легко теряет контроль, особенно рядом с теми, к кому привязывается.

Я промолчала, а Полина Сергеевна вдруг добавила:

– К тому же у него уже есть Алина.

Внутри все резко оборвалось.

– Что?..

Полина Сергеевна нахмурилась, будто действительно удивилась:

– Я думала, Герман рассказал.

– Какая Алина?

– Девушка из города. Они то расходятся, то сходятся уже несколько лет.

Я почувствовала, как пальцы похолодели.

– У них… сложные отношения, – спокойно продолжила Полина Сергеевна. – Герман не любит долго оставаться один.

Повисла такая плотная тишина, что я слышала, как в ванной тихо капает вода из крана. В голове вдруг болезненно вспыхнули воспоминания о последних днях: улыбки, поцелуи, ночная дорога, сказка про цветок, тетрадь в руках… Неужели я такая дура?

Я заставила себя поднять голову:

– Зачем вы мне это рассказываете?

Полина Сергеевна долго смотрела на меня.

– Потому что ты хорошая девочка, Влада. И я не хочу, чтобы ты пострадала из-за Германа.

Как-же мне неприятен этот разговор! И вовсе не из-за Алины, а из-за того, как Полина Сергеевна говорила о собственном сыне.

Она выдержала паузу, словно давая мне время переварить услышанное, а потом тихо добавила:

– Иногда любовь к человеку – это не оставаться рядом с ним любой ценой. И если ты действительно хочешь, чтобы у Германа все было хорошо, ты должна дать ему возможность начать наконец нормальную жизнь. Без постоянных эмоциональных качелей, конфликтов и… отвлекающих факторов.

Последние слова прозвучали удивительно вежливо.

– То есть я теперь «отвлекающий фактор»?

– Сейчас Герману нужно думать совсем о другом. Для его же блага.

Я почувствовала, как во мне поднимается что-то тяжелое и обидное. Еще совсем недавно мы смеялись на пустой парковке, он держал в руках мою тетрадь, обещал дописать сказку про цветок и поцеловал на прощание, а теперь мне предлагали просто взять и исчезнуть из его жизни, как будто ничего этого не было.

Полина Сергеевна подошла к окну и сцепила руки за спиной.

– Поверь, я говорю это не из жестокости. Герман очень тяжело переживает любые привязанности. А потом начинает рушить все вокруг. И себя тоже.

– Вы правда считаете, что я ему мешаю?

Она долго молчала.

– Я считаю, что ему нужен шанс стать взрослым. И стабильным.

Ее слова прозвучали так, будто Гера был какой-то опасной стихией, которую нужно срочно запереть в клетке.

* * *

Я вышла из номера Полины Сергеевны на ватных ногах. На первом этаже громко хлопнула дверь, из приоткрытого в коридоре окна доносились смех и оживленные разговоры. «Хвоя» медленно просыпалась. А у меня внутри будто все оглушительно затихло. «У Германа есть Алина» – эта фраза снова и снова билась в голове, как птица в закрытое окно.

Я пыталась убедить себя, что Полина Сергеевна просто хочет нас поссорить, о чем и предупреждал меня Ларик. Специально на мою совесть давит. И это вообще не дело – слушать чужие слова вместо того, чтобы поговорить с самим Герой. Но тревога уже успела поселиться где-то под ребрами.

Когда я вернулась в номер, девчонок уже не было. После стерильного порядка Полины Сергеевны наша комната выглядела как последствие апокалипсиса. На спинке стула висели Никины джинсы, на кровати валялся раскрытый конспект, поверх которого лежал открытый пакетик мармелада. Возле зеркала теснились баночки с косметикой, расчески, духи и заколки, а у батареи сушились чьи-то носки и толстовка. Это показалось мне ужасно родным и настоящим.

За окном моросил дождь. Капли медленно стекали по стеклу, а серое небо делало комнату еще темнее и тише. Я села на свою кровать и долго смотрела в одну точку. А потом все-таки взяла телефон.

«Ну конечно, – тут же проснулась моя задремавшая изнанка. В последние недели она чувствовала себя так спокойно, что практически не давала о себе знать. А тут снова ожила: – Ты сейчас занимаешься какой-то ерундой».

Но палец уже сам нажимал на профиль Геры. Самое глупое – то, что раньше мне даже не приходило в голову его искать. Наверное, потому, что мы оба существовали в соцсетях фоном. Я сама появлялась в своем профиле раз в полгода, в лучшем случае выкладывая фотографию заката. У Геры страница тоже выглядела почти заброшенной: редкие посты, старые фотографии, минимум подписей. И теперь, когда я рассматривала его аккаунт, меня посетило тревожное чувство: а ведь я его совсем не знаю.

Я смотрела на его фотографии, на знакомую ухмылку, растрепанные ветром волосы, на взгляд – чуть насмешливый и спокойный, будто Гера и на снимках продолжал всех вокруг слегка провоцировать. Я открыла комментарии друзей и увидела ее. Алина – это имя всплыло под одной из фотографий почти сразу. Сердце неприятно дернулось. И я, зная, что пожалею об этом, зачем-то открыла профиль.

Девушка с длинными темными волосами, уверенной улыбкой и слишком красивой городской жизнью: кофейни, вечерние улицы, путешествия, концерты, университет, веселые селфи с друзьями. Она совсем не похожа на меня. Я тяжело вздохнула и продолжила листать.

Вскоре я наткнулась на их совместную фотографию. Гера сидел на мотоцикле, а Алина стояла рядом в его толстовке и показывала средний палец в камеру. Подпись: «Как обычно исчез и вернулся». Я открыла следующую. Они вдвоем на какой-то крыше. Его рука у нее на талии. Смеются. Фото старое, но не настолько, чтобы от этого мне стало легче. И хуже всего оказалось даже не это, а то, что она не удалила их. Я вернулась в профиль Геры и упрямо вчитывалась во все комментарии, будто специально делала себе больно.

Комментарий Алины под последним фото Геры: «Ты опять спишь по три часа?» И лайк от него – свежий. Совсем свежий. Я медленно опустила телефон и почувствовала в душе странную опустошенность. Все-таки Полине удалось залезть мне в голову. И теперь я уже не понимала, что из всего, что происходило в «Хвое», было настоящим. Что означала фраза «Герман не любит долго оставаться один»? Я очередная? Временная? Он ничего не говорил о своей девушке…

За окном сильнее застучал дождь. Капли волочили за собой мокрые длинные хвосты по стеклу. Сердце бешено билось, заглушая дождь. Я чувствовала себя невероятно глупо. Когда Гера прислал сообщение, что добрался до города и уже соскучился, я оставила его без ответа.

* * *

Мой телефон вибрировал весь день.

Гера. Ты куда пропала?

Гера. Все в порядке?

Я долго смотрела на экран, прежде чем наконец ответить. Пальцы дрожали так сильно, что я несколько раз промахнулась.

Влада. Гер, нам лучше больше не общаться.

Сообщение улетело, и в груди что-то болезненно оборвалось. Ответ пришел почти мгновенно.

Гера. Что случилось?

Я зажмурилась.

Гера. Моя мать успела тебя настроить против меня?

Влада. Полина Сергеевна тут ни при чем.

Три точки появились почти сразу. Исчезли. Снова появились.

Гера. Врешь.

Влада. Нет. Мне самой не по себе от происходящего. Твоя мама теперь будет цепляться ко мне по любому поводу и нагружать работой больше обычного. А я просто хочу спокойно закончить практику и уехать отсюда.

Несколько секунд чат молчал. А потом пришел ответ.

Гера. То есть ты сейчас серьезно?

Я почувствовала, как к глазам снова подступают слезы.

Влада. Да.

Ответ появился резко.

Гера. Она снова рушит мою жизнь, а ты позволяешь ей это делать.

Я больно закусила губу. Хуже всего то, что часть меня хотела ему верить. Я готова сделать вид, что никакой Алины не существует, что фотографии и комментарии ничего не значат, что все можно как-нибудь объяснить.

Гера. Влада, не молчи.

Гера. Не делай так.

Слезы все-таки сорвались вниз. Я быстро вытерла их ладонью и уставилась в экран, где снова замигало сообщение.

Гера: Ты правда вот так просто меня отталкиваешь?

Если бы он стоял сейчас рядом, я бы, наверное, уже передумала. Но за день так успела накрутить себя, что быстро напечатала неотвратимое.

Влада. Пожалуйста, не пиши мне больше.

После этого чат замолчал, и от этой тишины стало очень больно.

* * *

Следующая неделя прошла как в тумане. Я просыпалась, шла на смену, улыбалась гостям, наводила порядок в номерах, помогала на кухне и снова улыбалась. Только все это было будто не по-настоящему.

Гера больше не писал. Я тоже. Иногда рука сама тянулась к телефону проверить сообщения, открыть чат, перечитать переписку. Но экран оставался пустым.

Погода за несколько дней, как и мое настроение, окончательно испортилась. Осень, которая раньше казалась уютной и золотой, вдруг стала серой и промозглой. Дожди не прекращались. Ветер нещадно трепал деревья вокруг «Хвои», а прозрачный коридор между корпусами теперь часто заливало водой так сильно, что по утрам там выстраивались целые ряды ведер.

Гости постепенно разъезжались, отель непривычно пустел. По вечерам в холле уже не было прежнего шума, только тихо играла музыка и потрескивали дрова в камине. Даже пожилая парочка, которая, кажется, жила в «Хвое» дольше всех, наконец собралась домой.

– Ну все, молодежь, – грустно вздохнула женщина, пока Ларик помогал им с чемоданами, – не скучайте без нас.

– Мы постараемся выжить, – трагично пообещал Ларик.

Я невольно улыбнулась его шутке, но улыбка тут же исчезла.

Иногда я замечала Нику и Вита. Они все чаще о чем-то шептались, подкалывали друг друга и хихикали так, будто внезапно стали сообщниками мирового масштаба.

– Ты опять его бесишь? – как-то спросила я у Ники, когда они вдвоем спорили возле кофемашины.

– Это у нас форма флирта такая, – невозмутимо ответила подруга.

А Вит, услышав ее ответ, чуть не подавился кофе.

Галя тоже ходила подозрительно загадочная. Иногда вдруг улыбалась своим мыслям, иногда начинала нервно поправлять волосы, если в холле появлялся Ларик. И почему-то от всего этого мне становилось так тоскливо. У всех продолжалась жизнь, а моя остановилась – на парковке ранним утром, когда мы с Герой прощались и мне не хотелось его отпускать.

Все чаще я ловила на себе взгляд Полины Сергеевны. Она ничего не говорила, не цеплялась, но мне постоянно казалось, что она наблюдает, словно проверяет: сработало ли. И хуже всего то, что действительно сработало.

По вечерам я все чаще сидела у окна с ноутбуком, но не училась, а искала информацию о переводе, академическом отпуске и университетских программах в других городах. Иногда мне казалось, что после практики я не захочу возвращаться в прежнюю жизнь. Правда, и от мысли, что придется уехать из «Хвои», становилось немного тоскливо. За эти пару месяцев это место успело заменить дом. Но без Геры оно постепенно становилось чужим.