Глава 8. Замок

Дворец всё ещё находился в процессе реставрации, и следы недавнего нападения явственно проступали сквозь попытки вернуть ему былую славу. Недели усердной работы оказались слишком малым сроком, чтобы стереть память о разрушительном штурме — каждый камень словно хранил эхо минувших событий.

С парадного ракурса здание и с одного края, выглядело величественно и несокрушимо: мощные каменные стены, увенчанные зубцами, стрельчатые окна с витражными стёклами, горделиво вознёсшиеся шпили, устремлённые в небо, как молчаливые стражи. Свет луны играл на уцелевших декоративных элементах, подчёркивая благородство линий и величие замысла древних зодчих.

Но стоило обойти дворец сбоку — и картина разительно менялась. Одна из угловых башен была снесена полностью: её обломки грудами лежали у основания, а рядом зияла прореха в стене, через которую виднелась внутренность бального зала — некогда роскошного, а теперь превратившегося в печальное напоминание о былом великолепии.

Внутри зала царило запустение. Потрескавшаяся штукатурка местами отвалилась, обнажая слои старой кладки разных эпох — словно страницы каменной летописи. Кое‑где осыпалась лепнина, оставив неровные сколы на стенах. Балдахины над нишами провисли, превратившись в лохмотья ткани, тронутой плесенью. Паркетный пол был изрыт следами тяжёлых сапог, кое‑где доски вырваны с корнем. Опрокинутые столы и стулья валялись в беспорядке, некоторые переломаны пополам. По полу были разбросаны сухие лепестки и стебли — остатки цветочных композиций, когда‑то украшавших зал. Они лежали, словно на забытой могиле, напоминая о празднике, оборвавшемся в один миг.

В воздухе витал запах сырости и пыли, смешанный с едва уловимым ароматом гари. Сквозняк, проникающий через пролом, шевелил обрывки ткани и гонял по полу засохшие листья. И всё же сквозь эту картину разрухи проступало что‑то неуловимо величественное — словно дворец, даже раненый, не терял своего достоинства и ждал часа возрождения.

— Мы расположились во второй части замка, — пояснил Франц. — Там всё сохранилось в первозданном виде: парадные покои, галереи, библиотека. Пострадал только большой бальный зал. Но для приёмов у нас есть и другие помещения: средний зал с дубовыми панелями и малый — с камином и витражными окнами. Они в полном порядке и готовы к использованию.

Франц распорядился, чтобы для меня приготовили самую лучшую комнату.

— Если мадам не понравится ее комната, ищите другую, — распорядился принц, обращаясь к слуге.

Затем Франц распрощался со мной. А слуга проводил меня в комнату.

Я вошла внутрь — и замерла, поражённая увиденным.

В первую очередь в глаза бросилось огромное окно — от пола до потолка, с изящной рамой и декоративной скобой наверху, увенчанной заострённым концом. По бокам от окна располагалась обстановка, достойная принцессы: слева — величественная кровать с высоким резным изголовьем и пышным балдахином, справа — изящный столик, уставленный косметическими принадлежностями в фарфоровых флаконах и серебряными щётками. За кроватью возвышался массивный шкаф из тёмного дерева с зеркальными дверцами, отражающими потоки свечного света.

Я медленно подошла к окну и невольно ахнула: вид открывался поистине волшебный. Внизу виднелись развалины замка; чуть дальше — черепичные крыши дворцовых строений. А за ними простиралась величественная панорама: горные вершины, покрытые снежными шапками, густые леса, сверкающая лента реки — и, словно жемчужина пейзажа, водопад, ниспадающий с уступа в туманную долину.

Но и это было не всё. К окну примыкал небольшой балкончик — с кованым столиком и парой удобных кресел. Рама со светофильтром скользила в сторону бесшумно, открывая доступ на балкон.

Я сделала шаг наружу, вдохнула свежий летний воздух и улыбнулась. Комната оказалась не просто роскошной — она была воплощением мечты: дорогая, изысканная, по‑королевски шикарная и в то же время удивительно уютная. Здесь хотелось остаться навсегда.

Слуга почтительно открыл дверь в ванную комнату — и моё дыхание перехватило. Просторное помещение наполнял мягкий пар, а в центре, занимая почти половину пространства, возвышалась массивная мраморная ванна. Вода в ней дымилась от жара, её поверхность была усыпана алыми и белыми лепестками роз, а по краям расставлены зажжённые свечи в бронзовых подсвечниках — их трепетное пламя отражалось в зеркалах, создавая игру теней и бликов.

— Прошу, это для вас, — тихо произнёс слуга с лёгким поклоном и бесшумно отступил в сторону.

Пока я наслаждалась теплом воды и тонким ароматом роз, в смежную комнату внесли ужин. На серебряном подносе красовалось блюдо с запечённым фазаном, румяная корочка которого источала восхитительный пряный аромат. Рядом стояла небольшая фарфоровая миска с тушёными овощами — морковью, спаржей и молодыми кабачками, слегка приправленными оливковым маслом и травами. Тонкие ломтики копчёного лосося лежали на хрустальной тарелке, украшенные дольками лимона и веточками укропа. К ним прилагались воздушные круассаны с золотистой корочкой и небольшая ваза со свежими ягодами — клубникой, малиной и ежевикой, переливающимися в свете свечей. Завершал композицию бокал виноградного сока насыщенного рубинового оттенка.

Я вышла из ванной, чувствуя, как расслабляются мышцы, а настроение поднимается с каждым вдохом. Всё было продумано до мелочей — словно кто‑то постарался воплотить в реальность мечту об идеальном вечере.

* * *

Принц Вильям осторожно исследовал развалины своей башни. Взрывы начались сверху — это стало ясно сразу: следы пороха, обугленные балки и разлетевшиеся камни вели именно туда. Он с трудом забрался на самый верх, цепляясь за уцелевшие выступы, и окинул взглядом руины.

«Кто‑то пробрался на вершину, — размышлял Вильям, разглядывая остатки взрывного устройства. — Заложил взрывчатку целенаправленно, зная, что моя комната находится именно здесь. Теракт был спланирован против меня. Меня хотели уничтожить наверняка».

Он мысленно восстановил картину: взрывчатка была заложена цепью — от его личных покоев до большого бального зала, охватывая те места, где он обычно появлялся. Чёткая, продуманная схема. Но судьба распорядилась иначе.

«В тот день чёрт меня дёрнул зайти в кабинет Франца, — вспоминал принц, закрыв глаза. — Там, в дальнем крыле, я встретил ту рыжую пташку. Разговорился с ней и задержался… И именно это спасло мне жизнь».

Разрушения были катастрофическими: его башня, личные покои и рабочий кабинет уничтожены полностью. Об этом он подробно рассказал своему другу барону Эшвуду, который внимательно слушал, хмуря брови и время от времени делая пометки в блокноте.

Барон, завершив осмотр, коротко кивнул и начал спускаться вниз по полуразрушенной лестнице, осторожно переступая через обломки. Вильям остался один среди руин.

Разгадка этого дела имела личный характер, поэтому он не жалел ни сил, ни времени на ее разрешение.

«Кто же ты, предатель, ведь ты точно рядом. Ты следил за мной, ты знал где я обычно провожу время. А еще ты воспользовался праздником, для того, чтобы, не привлекая внимания, все тут организовать. Кто же ты, слуга? Или друг, который враг? В любом случае, я найду тебя предатель!» — Вильгельм сжал в руке камень и с силой швырнул его. И проследив его путь, внезапно его взгляду промелькнулся слабый отблеск света в одной из комнат на соседней высокой башне. Это было странно: там никого не должно было быть. Эта башня его покойной матушки, все помещения давно опечатаны. Но свет горел — тусклый, неровный, будто от свечи, колеблющейся на сквозняке. Вильям замер, вглядываясь в горящее окно. Кто мог там находиться? И что это могло значить?

Вильям осторожно, почти неслышно, забрался по старым каменным выступам, который специально сделаны для спасения, от пожала. Принц замер у окна. Сердце пропустило удар, а дыхание перехватило — в комнате стояла обнаженная женщина.

Вильям от удивления открыл рот.

Она стояла спиной. Рыжие волосы, словно расплавленное золото, каскадом струились по её плечам и спине, локонами ниспадая вдоль изгибов тела. Волосы спускались до красивых округлостей, совершенно не прикрывая их, а наоборот, как раз остановившись, бесстыдно открывая взору самое прелестное, для его мужского взгляда.

Она казалась воплощением запретного соблазна. Мягкий свет от свечей окутывал её фигуру золотистой дымкой, подчёркивая безупречные линии плеч, изгиб талии, плавные контуры бёдер. Каждая черта её облика дышала естественной, первозданной красотой — ни одна придворная дама не могла сравниться с ней в этой неподдельной, дикой прелестью.

Она развернулась и Вильям замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть видение. В груди всё сжалось от внезапного, почти болезненного восхищения — он едва удержался, чтобы не оступиться и не сорваться с выступа. Перед ним была она — его рыжая пташка.

Он не мог поверить своим глазам. Казалось, время остановилось: мир сузился до этой картины, до её силуэта в оконном проёме. Она повернулась слегка, и отблески свечей заиграли в её волосах, превратив их в мерцающее пламя.

Дыхание Вильяма участилось. Он ловил каждое её движение — как она провела рукой по волосам, как чуть наклонила голову, как тень ресниц легла на щёку.

Очертание её тела дышало естественной, первозданной красотой — без вызова, но с той необъяснимой силой, что заставляет замирать сердце. Плечи — плавные, округлые, с россыпью едва заметных веснушек, будто сама природа оставила на коже лёгкие поцелуи. Линия шеи — тонкая, благородная, с трепетно бьющимся под кожей пульсом, манящим к прикосновению.

Изгиб талии подчёркивал природную грацию. Кожа отливала тёплым персиковым тоном, местами тронутая золотистыми веснушками — как будто солнце специально отметило самые сокровенные места. В местах, где свет ложился особенно нежно, проступали тонкие линии ключиц и лёгкий изгиб рёбер — не худоба, а благородная утончённость.

Грудь её — высокая, округлая, с розоватыми контурами, — вздымалась в медленном, волнующем ритме, словно дыхание самой страсти. Каждый вздох подчёркивал её совершенные линии, маня к прикосновению.

И лишь намёк на линию, где смыкались бёдра, да едва уловимая впадина — всё остальное оставалось тайной, от которой захватывало дух. Вильям невольно задержал дыхание: эта сдержанная, благородная красота волновала сильнее любой откровенности.

Весь её облик сочетал в себе дикую, стихийную красоту и нежную женственность: в ней было что‑то от лесной феи и одновременно от античной богини, сошедшей с мраморного пьедестала. Она не позировала — просто была, и этого хватало, чтобы у того, кто видел её, перехватывало дыхание, а в душе пробуждалось что‑то глубокое, забытое — трепет первого восхищения перед чудом женской природы.

В груди Вильяма разливалась горячая волна, заполняя каждую клеточку тела непреодолимым желанием оказаться рядом, коснуться, прошептать на ухо то, что томилось в душе.

«Она здесь… прямо передо мной…» — пронеслось в его голове. И в этот миг Вильгельм осознал с пугающей ясностью: он уже не сможет жить, как прежде. Эта женщина, эта мгновенная, ошеломляющая встреча навсегда изменила его — и он был готов на всё, лишь бы остаться в её мире, в её жизни, в её сердце.

Вильям не мог отвести взгляда — он смотрел до тех пор, пока она не накинула лёгкую прозрачную сорочку, едва скрывающую очертания её тела. Ткань мягко обволакивала плечи, струилась вдоль линий талии и бёдер, подчёркивая их изящество. Она задула свечу — последний трепетный огонёк растаял в полумраке, оставив после себя лишь тонкий аромат лаванды и ощущение чего‑то запретно‑прекрасного.

Не в силах больше сопротивляться наваждению, Вильям бесшумно спустился и решительно направился к двери её комнаты. Шаги отдавались в груди глухим стуком сердца. Он хотел с ней поговорить — лично увидеть, коснуться, убедиться, что это не видение, не удар по голове, не мираж, сотканный из лунного света и его собственных желаний. Каждая клеточка его тела стремилась к ней, будто он годами шёл через пустыню и наконец увидел оазис.

— Вильям, — окликнул его так не вовремя брат.

Принц резко остановился, с трудом оторвав взгляд от заветной цели.

— Не сейчас, Франц, — отмахнулся он, голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Я хотел сказать про твою невесту, — настаивал Франц.

Эта новость словно ударила хлыстом. Кровь закипела, и волна раздражения захлестнула с головой.

— Я ничего не хочу слышать! — Вильям резко обернулся к брату, глаза сверкнули в полутьме. — Всё, больше ни слова о ней, ясно?!

Он посмотрел на Франца твёрдо, почти угрожающе.

— Но я… — попытался возразить тот.

— Франц, я же сказал: я больше ничего не хочу слышать о ней! — голос Вильяма прозвучал глухо, но непреклонно.

Франц замолчал, опустил взгляд и сделал шаг назад. В воздухе повисло напряжённое молчание.

В этот момент к ним подошёл барон Эштен.

— Принц Вильгельм, — обратился он почтительно, но настойчиво, — прошу вас, идите за мной скорее. Дело не терпит отлагательств.

Вильям медленно обернулся к барону. Как же не вовремя! Он знал: если они уйдут вместе, он вернётся только на следующий день — а за это время она может исчезнуть, раствориться, как утренний туман.

— Барон, не сейчас, — произнёс принц, стараясь сдержать досаду.

— Сейчас, принц, — твёрдо ответил Эштен. — Это важно. От этого зависят судьбы многих.

Вильям стиснул зубы. Внутренний конфликт разрывал его: с одной стороны — зов сердца, манящий к той, что ждала за дверью, с другой — долг, тяжёлый и неизбежный. Он бросил последний взгляд на башню, словно пытаясь запечатлеть в памяти её образ, и тяжело выдохнул.

— Хорошо, барон, — произнёс он наконец. — Пойдёмте.

Но даже шагая вслед за Эштеном, Вильям чувствовал, как её присутствие преследует его — словно невидимая нить тянется от его сердца к той комнате, где она осталась, окутанная полумраком и ароматом лаванды.