Глава 7. Путь к замку

Я вышла из комнаты, сжимая ручку чемодана. Внутри — всего пара повседневных платьев да туфли; переодеваться я не стала, решив забрать с собой это прекрасное платье — напоминание о моём треумфе.

Закрыв дверь, я обернулась передо мной стоял отчим. Он возник так неожиданно, будто все это время стоял за углом и ждал. От неожиданности я вскрикнула и отшатнулась. Положив на грудь руку. Отчим стоял как озлобленный призрак. Брови сошлись, показался оскал, как у злобного пса, которого наконец спустили с цепи. Его рука железной хваткой сомкнулась на моём предплечье выше локтя, рывок — и я оказалась слишком близко к нему.

— Что ты задумала, маленькая дрянь? — прошипел он, сквозь зубы и его дыхание обожгло мне щёку.

Я повернулась к нему, захлопала ресницами — нарочито наивно, почти по-детски.

— Я не понимаю, о чём вы вообще… — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала, но я тут же взяла себя в руки.

Его пальцы впились в руку — больно, методично, будто он специально рассчитывал, для того, чтобы оставить мне на память синяки.

— Мы ещё увидимся! — в его голосе звучала неприкрытая угроза.

Но страх от его слов ко мне так и не пришёл. Наоборот, пришла злость и уверенность, что я как раз все сделала верно.

Каблук с хрустом вонзился в его лакированную туфлю. Я провернула его — резко, безжалостно, вкручивая, для того, что оставить уже ему на память, желательно сломанный палец.

Отчим взвыл и отшатнулся, на мгновение потеряв равновесие, он упал на зал. Зажмурил глаза и сжал зубы, он замычал. А мне этого хватило: я подошла и взяла его за чуб, вцепилась так, чтобы он почувствовал мою ярость, и тут уже я притянула к себе вплотную.

— О, мы встретимся, — прошептала я ему на ухо. — Ты даже не сомневайся.

Я так сказала, хотя на самом деле я мечтала лишь об одном — никогда больше не видеть ни его, ни эту проклятую семью. Просто я хотела передать ему через эти слова, что я буду готова к нашей встречи, чтобы он там не задумал.

Я отпустила его чуб, толкнув так, чтобы он до кучи ударился головой о стену. И пошла вперед.

— Такая же дрянь, как и твой папаша! — шипел он мне в догонку.

Я обернулась, чтобы ему ответить, но увидела в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

И его язвительные слова, которые, по идее, должны были меня ранить, вдруг рассмешили. Я ведь не Лауриетта — мне совершенно безразлично на его оскорбления, на его мнение. Для меня он не имел авторитета. Ни-ка-ко-го!

А вот его страх, он меня обрадовал, он говорил о моей победе. И это не маленький раунд. Нет. Это настоящая битва. Битва за честь, битва за власть, битва за жизнь! Мою жизнь.

Я в полуобороте посмотрела на него, затем сначала я лишь улыбнулась, потом смех вырвался наружу — всё громче, неудержимее. Уходя, я хохотала так, что живот начал болеть, а слёзы выступили на глазах.

Смех, был громкий, победный, злой, сильный и дикий. Как у бешенной, безумной ведьмы, что призвала темные силы на свою сторону.

Наверное, это был выплеск стресса: от пребывания в новом мире, от всех этих мерзких людей, окруживших меня, и я до последнего не знала, примет ли принц моё предложение. Но теперь всё стало ясно — ситуация сдвинулась с мёртвой точки, пусть пока лишь на первых порах.

Принц встретил меня лучезарной улыбкой, он держал маску безупречной вежливости и галантности. Но в его юных глазах я все же видела волнение, переживание. И это умилило меня. Он жестом приказал слуге забрать чемодан. Затем предложил опереться на его локоть — я изящно вложила ладонь в изгиб его твердой руки, и мы двинулись вперёд.

Мои мысли занял, этот мальчик: «Надо же он так юн, но в нем чувствовалась сила и ум предков. Весь его вид говорил о том, что он благороден и честен, что на него можно положиться и он не предаст...»

Я чувствовала, что могу ему доверять, знала он не предаст. И это был первый человек на мое пути в этом мире с которым я чувствовала себя в полной безопасности.

А еще от него поистине приятно пахло. Сладкий и свежий аромат, он перекликался с запахом кожи и чистой тканью мундира.

У выхода на высокой лестнице, я краем глаза внизу увидела Никеля. Первый поклонник, некогда столь самоуверенный, теперь стоял рядом с отцом. Его лицо было искажено от обиды, покрыто заживающими ссадинами и свежими синяками. А, еще на лбу был заживающий ожег, который выжег передние волосы на его голове. Он уставился на меня, широко распахнув глаза от изумления.

Я лишь бросила на него короткий высокомерный взгляд — холодный, пренебрежительный — и тут же отвернулась, больше не удостоив его вниманием.

Но боковым зрением я видела, как он злится и бесится, об этом говорил язык его тела. Сжатые кулаки. Злобное и обиженное выражение лица. Он напрягся, словно в желании напасть на меня.

И этот вид вызвал у меня радость, а за тем и улыбку. Я перестала смотреть на него боковым зрением. Я знала, он сейчас смотрит… смотрит на мою улыбку, на то, что я на него не смотрю.

Мы подошли к роскошной карете, украшенной гербами. Дождь к этому времени стих, лишь накрапывал мелкими каплями, оседая на бархатной обивке.

* * *

Франц не мог оторвать взгляда от Лауриетты. В ней было что‑то особенное — она не пыталась понравиться, не кокетничала, не играла. В её чертах, в манере держаться чувствовалась внутренняя сила, настоящий характер.

И именно это делало её по‑настоящему завораживающей. Франц вдруг осознал: если брат откажется от неё, он сам сделает ей предложение. Без колебаний.

— Спасибо, — она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Просто, открыто, без тени кокетства. В её взгляде читалась такая искренность, что на мгновение у Франца перехватило дыхание.

Франц опустил взгляд, и в памяти всплыли слова Вильяма: «Спрятать девушку в дальнем старом поместье. Забыть о ней — до тех пор, пока не удастся воспользоваться землями». Мысль об этом заставила его внутренне содрогнуться. А после её тихого «спасибо» на душе стало так стыдно, что неприятный ком подкатил к горлу.

— Мадам… — начал было принц, но запнулся.

— Прошу вас, Франц, зовите меня Лаури, — мягко перебила она.

Её взгляд был удивительно тёплым, почти домашним — словно она знала его много лет, а не встретила лишь неделю назад. Она сама произнесла его имя — так просто, без церемоний, — и без колебаний перешла на «ты». Франц почувствовал, как кровь прилила к щекам: это было вопиющим нарушением этикета, совершенно не принято в их кругу. Но именно эта непринуждённость, это дерзкое пренебрежение правилами отчего‑то отозвалось в душе трепетным восторгом. Он вдруг осознал, что не испытывал ничего подобного — ни с кем другим.

— Лаури, — произнёс он её имя, словно пробуя на вкус — и вкус этот был: нежным, милым, ласковым. Оно отозвалось внутри него теплом, которое медленно разливалось по груди, согревая душу одним лишь звучанием.

Франц внутренне собрался, стараясь не выдать охвативших его чувств. — Вы не боитесь? Ведь после такого жеста ваша семья отвернулась от вас… Вильям воспользуется землями и оставит вас. Вы останетесь одна. — На мгновение он испугался собственных резких слов, в сторону этой девушки. Перегнул. Он хотел только спрятать чувства, а вышло, что он пылко наговорил ей, просто, гадостей. Грубо, резко, отвратительно! Он почему-то не смог удержать своих эмоций? Ему стало мерзко от самого себя. «А если она сейчас расплачется! Дурак!» — Он стал ругать себя, но…

Она взглянула на него — на мгновение замерла, будто взвешивая его слова, а затем расхохоталась. Смех звучал легко и звонко, словно Франц только что рассказал самую нелепую шутку на свете. Он растерялся, не понимая, откуда такая реакция: в её веселье не было ни капли горечи или обиды — только чистая, почти детская радость.

Когда смех стих, она коротко ответила:

— Нет.

Её глаза всё ещё улыбались, искрились каким‑то внутренним светом, и любовью. Этот взгляд, полный безмятежной уверенности, ударил Франца в самое сердце — точно молот, с удивительной, пронзительной силой. В этот миг он осознал нечто новое, неизведанное. Он понял, впервые в жизни он потерял голову. От неё…От этой девушки... От невесты брата…

— Эй, кучер! — резко крикнул Франц, стараясь скрыть волнение за громкостью голоса. — Вези нас во дворец!

— Простите, принц Вильям приказал… — начал кучер.

— Во дворец! — твёрдо перебил его Франц.

— Слушаюсь, ваше высочество, — отозвался тот и взялся за вожжи.