Глава 3. Балл

Все в поместье суетились, готовились к балу. Слуги сновали туда‑сюда с коробками кружев и тюля, портнихи спешили закончить последние стежки на роскошных нарядах моих сестер. А я… я была заперта в своих покоях — наказание за недавнюю выходку.

Но мое сердце не сжималось от обиды: и я в печале не представляла, как девушки примеряют изысканные платья, выбирают драгоценности, смеются, предвкушая вечер.

Скорее всего, меня бы вовсе не пустили на бал — если бы не одно «но». Этот бал был особенным: он устраивался специально для юных избранников и избранниц, чтобы они могли найти свою судьбу, выбрать пару среди лучших представителей знати. В королевстве он считался священной традицией — обязательным приёмом с непременным посещением для всех, кто достиг брачного возраста.

Слуга принёс скудное известие:

— Вы поедете, миледи, — сухо произнёс он. — В любом старом платье, которое вам только может понравиться. На свой выбор.

Украшений, разумеется, я была лишена — как ещё один знак моего проступка.

Но у меня была неделя. И эту неделю я не провела сложа руки.

В голове зрела дерзкая идея. Я позаимствовала её у мудрых индусов из болливудского кино: сделать платье, что‑то наподобие сари. Роскошно, необычно, шикарно, а главное просто.

Для основы я выбрала простое изумрудное платье — его глубокий насыщенный цвет напоминал лесную глушь в солнечный день. Само по себе оно было красиво, но простовато. И, что бы добавить шика я решилась на отчаянный шаг: сняла тяжёлую штору с окна.

Ткань была тяжёлой, благородной, темно изумрудной с заметным золотым узором, который выделялся. Я аккуратно расправила её, мысленно представляя будущий наряд. Сначала обернула штору вокруг талии, создавая пышные складки на юбки. Затем перекинула с одного плеча на другое закрепив брошами с тех самых штор, закрыв тем самым грудь. Как завещал известный французский модельер - истинная сила образа — не в откровенности, а в умении заинтриговать.

Каждую складку я укладывала с любовью, придавая силуэту благородные линии. Ткань ложилась мягкими волнами, переливаясь в лучах закатного солнца, проникающих сквозь витражное окно.

Когда я взглянула в зеркало, дыхание перехватило. Передо мной стояла не наказанная простушка, а настоящая принцесса — загадочная, прекрасная. Изумрудные оттенки подчёркивали глубину глаз, золотые нити в ткани играли на свету, а причёска…ей не хватало мерцания драгоценных камней.

Поэтому, для того, чтобы придать облику царственности, я сняла декоративные камни со светильников, которые были расположенные по периметру комнаты. И вплела их в волосы, затейливо укладывая вокруг головы. Камни сверкали, словно россыпь звёзд, а серебряные завитки мерцали в рыжих прядях.

Я улыбнулась своему отражению. Пусть у меня нет фамильных драгоценностей и сшитого на заказ платья — но есть смелость, воображение. Да и к тому же не столько я переживала за свой внешний вид, сколько в памяти, словно оживший кошмар, вспыхивали строки Лаури — как заноза, въедающиеся в сознание:

«На балу были все красивые и величественные, и только я была в простом платье. Семья меня сторонилась и стыдилась. Я была одинока, была одна. На меня смотрели исподлобья, за спиной смеялись. Мне было грустно и больно… Я не надеялась, что меня кто-то пригласит на танец, но ко мне подошёл он…»

Эти слова эхом отдавались в голове, рисуя перед внутренним взором картину чужого унижения. Словно невидимые нити связывали меня с героиней рассказа — её боль становилась моей, её одиночество эхом отзывалось в душе.

Я резко сжала кулаки, и один из них с глухим стуком ударил по другому. В глазах вспыхнул яростный огонь — не просто злость, а целая буря эмоций: обида, упрямство, желание доказать всем, Лауриетта будет на балу прекрасна! Зубы слегка заскрежетали, будто сами собой, выдавая внутреннюю злость.

Сердце колотилось как сумасшедшее, кровь пульсировала в висках. Перед глазами заплясали огненные искры — не от боли, а от решимости. Нет, я не позволю этим словам, этой истории диктовать мне правила игры! Если Лаури чувствовала себя униженной и забытой, то я докажу обратное. Я покажу им — каждому, кто осмелится взглянуть свысока, — что простота наряда не равна слабости. Что истинная сила кроется не в дорогих тканях и драгоценных камнях, а в том, как ты держишь себя, как смотришь на мир, несмотря на преграды.

Эта мысль, словно молния, пронзила сознание, наполнив меня адреналином и отвагой. Я была бойцом, готовым сразиться за своё место под солнцем — даже если этим солнцем был лишь свет хрустальных люстр над бальным залом.

Моя карета прибыла с опозданием — словно сама судьба сговорилась против меня. Это гадкое семейство прилагало все усилия, чтобы сделать мой день ещё более невыносимым. Но, в отличие от несчастной героини романа, мне было абсолютно всё равно. Мой запас стыда был исчерпан задолго до этого момента — ещё тогда, когда я переступила порог работы, вынужденная начинать свой рабочий день с первыми лучами солнца. И если первую неделю мне было неловко за опоздание, то когда прошел год, у начальства пересох язык, что бы цокать. У коллег устали глаза от закатываний. А я поняла, что мы со стыдом несовместимы.

Карета остановилась перед замком — величественным, словно сошедшим со страниц волшебной сказки. Высокие мраморные колонны поддерживали массивные арки, украшенные резными узорами, а стены переливались в закатных лучах, будто выложенные из чистого золота. Башни с остроконечными шпилями устремлялись в небо, а узкие витражные окна мерцали, как драгоценные камни. Этот замок был прекрасен — он дышал историей, тайной и благородством.

Я вышла из кареты и сразу поймала на себе удивлённые, почти ошеломлённые взгляды. Гости перешёптывались, бросая на меня косые взгляды, будто пытаясь разгадать загадку, которую я собой представляла. К тому же я опоздала — но, к моему удивлению, не последовало ни единого шипения, ни осуждающего взгляда в мою сторону. Словно само моё появление оправдывало задержку.

Я выглядела как заморская принцесса — моё платье из переливающегося шёлка цвета изумруда струилось при каждом движении. Высокие локоны, уложенные с безупречным вкусом, и лёгкая россыпь драгоценных камней в волосах дополняли образ. Я сильно выбивалась из общей массы: дамы вокруг были одеты куда более сдержанно, их наряды казались тусклыми на фоне моего великолепия.

Зайдя в зал, я поразилась ещё больше. Он был огромен — словно целое небо поместилось под сводчатым потолком, украшенным позолоченной лепниной. Хрустальные люстры, будто застывшие водопады, рассыпали по залу тысячи искр, отражаясь в полированном паркете. Стены были увешаны древними гобеленами и картинами, каждая из которых хранила свою историю. Высокие колонны, инкрустированные малахитом и яшмой, поддерживали потолок, а вдоль стен тянулись длинные столы, уставленные изысканными блюдами.

Этот зал восхищал моё сознание, наполняя душу трепетом и благоговением. Здесь каждая деталь говорила о роскоши, вкусе и могуществе хозяев. Я чувствовала себя крошечной частицей в этом великолепии, но в то же время — неотрывной частью этого волшебного мира.

Я прошла вдоль стены и взяла напиток.

— Прошу, лорд Дикинс, — раздался знакомый голос, и я невольно вздрогнула.

Обернувшись в три четверти, я увидела отчима. Он меня не узнал. Не обратил внимания. Это мне было на руку. Рядом с ним стоял мужчина — старик с отталкивающей внешностью. Его желтоватая, дряблая кожа казалась липкой, будто покрытой тонким слоем пота. Крючковатый нос нависал над тонкими, бескровными губами, которые то и дело растягивались в неприятной ухмылке. Маленькие глазки, глубоко посаженные и мутные, бегали из стороны в сторону, словно выискивали, кого бы ещё унизить. Пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями, нервно теребили золотую цепочку на жилете — казалось, он получал удовольствие от самого процесса ожидания выгоды.

— Пройдёмте за мной, — произнёс отчим — У меня к вам деловой разговор.

Мысль вспыхнула молнией: если Лаури станет женой лорда, этот разговор наверняка касается её. А значит, мне необходимо быть в курсе.

Они нырнули на балкон. Я бесшумно проследовала за ними, отступила немного в сторону и притаилась за пышным кустом роз, чьи острые шипы едва не царапали кожу, но я не обращала на это внимания. Сердце билось часто и гулко, отдаваясь в висках.

— Зачем мне ваша падчерица? — рассмеялся лорд, и его смех прозвучал резко и неприятно, как карканье вороны. — Она нищая, а для утех у меня и так, полно служанок. Да и дешёвых женщин никто не отменял.

— У неё есть земли, — тихо, но твёрдо произнёс мой отчим. Я едва уловила его слова, но каждое вонзилось в сознание, как игла. — И я даже знаю, кто выложит за них крупную сумму.

— Правда?! — старик вскинул брови, и на его лице проступило жадное любопытство.

— Да, говорю вам по старой дружбе, — продолжил отчим почти шёпотом, но я слышала каждое слово. — Эти земли стоят очень дорого. Вы озолотитесь. Поверьте, лорд, на ваш век хватит.

Эти слова ударили меня, как хлыст. Дыхание перехватило, а в груди разливалась ледяная тяжесть. Я вспомнила строки из мемуаров: старый лорд часто произносил эту фразу. Вероятно, она врезалась ему в память и пришлась по вкусу — он повторял её, словно заклинание, обещающее богатство.

— Ну, дорогой друг, тогда по рукам, — произнёс Дикинс и противно хихикнул.

Они ударили по рукам. Звук их рукопожатия эхом отозвался во мне, словно печать, поставившая точку в чьей‑то судьбе.

В душе всё ходило ходуном. Меня словно ударило током — тело покалывало от напряжения, а мысли метались, как птицы в клетке.

«Так, — твёрдо сказала я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я здесь не для праздного веселья. У меня тут есть дело!»

Взгляд невольно метнулся к дальнему концу зала, где в окружении придворных стоял принц — высокий, статный, с горделивой осанкой.

И в этот миг решение окрепло: я не позволю, чтобы меня продавали, как вещь. Я сама выберу свою судьбу.

— Простите, разрешите пригласить вас на танец? — услышала я бархатистый голос, мягкий и обволакивающий, словно шёлковая лента.

Повернувшись, я увидела его — ошибку номер два. Передо мной стоял мужчина, чья внешность, без сомнения, могла очаровать любую даму: высокие скулы, идеально очерченный подбородок, густые тёмно русые волосы с лёгкой проседью у висков, уложенные с нарочитой небрежностью. Его глаза — глубокого карего оттенка — смотрели с обезоруживающей теплотой, а на губах играла учтивая улыбка. Костюм сидел безупречно, подчёркивая стройную фигуру, манжеты украшали дорогие запонки, а от него самого веяло ароматом дорогого парфюма с нотами сандала и бергамота.

— Моё имя Эдвиг Эверли. Вы так прекрасны — составьте мне компанию, — произнёс он с лёгким поклоном, и голос его звучал так искренне, что менее опытная дама наверняка растаяла бы.

Но не я.

«Ну конечно, это он. Эверли», — пронеслось у меня в голове. Мой опытный взгляд мгновенно подметил детали, которые выдавали его истинную натуру: чуть слишком пристальный взгляд, оценивающий, а не восхищённый; едва заметная презрительность в изгибе губ; и эта нарочитая учтивость — слишком гладкая, слишком отточенная, будто заученная наизусть. На его лице, как на вывеске, было написано: «Альфонс».

— Конечно, — я улыбнулась приторно‑сладкой улыбкой, в которой не было ни капли искренности.

Я для себя поняла, что его ноги сегодня моя мешень, по которой я буду бить каблуком точно в цель, с полной силой своего веса.

Он взял мою руку — элегантно, с отточенным изяществом, будто репетировал этот жест перед зеркалом сотни раз. Пальцы его были тёплыми, но прикосновение показалось мне липким.

Мы вышли на паркет. Музыка заиграла, и я позволила ему вести, но в каждом движении таилась моя маленькая месть. Раз за разом, с расчётливой точностью, я опускала каблук — не случайно, нет, а прицельно, с полной силой своего веса, прямо на его лакированные туфли. Он заметно морщился, но продолжал улыбаться, делая вид, что ничего не происходит.

После танца я отступила на шаг, одарила его прощальным кивком — всё с той же сахарной улыбкой — и, довольная результатом, направилась прямиком к принцу. Эдвиг остался позади, потирая ногу и глядя мне вслед с недоумением, которое наконец‑то пробилось сквозь его безупречную маску.