Глава 2. Исправление ошибки — раз!

Вдруг я услышала лёгкий стук — кто‑то бросал камушки в стекло. Я вздрогнула и подошла ближе.

Распахнув окно, я увидела внизу парня — молоденького, светловолосого, с веснушками на носу. Он прикрывался рукой от солнца и смотрел прямо на моё окно. Филипп. Я сразу его узнала — первый парень Лауриетты, тот самый, кто, когда‑то растоптал её девичье сердце, обманул, предал и бросил, оставив с разбитыми надеждами и болью, которую она так и не смогла до конца залечить.

Он улыбнулся, помахал рукой.

— Лаури! — его голос звучал радостно, по-мальчишески беспечно.

— Филипп, я сейчас спущусь, одну минутку, — бросила я и быстро сбежала вниз, стараясь сохранять в голосе нотки легкой радости.

Подойдя к нему вплотную, я на мгновение замерла, вглядываясь в его лицо — открытое, наивное, с детской улыбкой. В глазах — ни капли раскаяния, ни тени понимания того, какую боль он может причинить.

И тогда я замахнулась. Удар пришёлся точно в цель — резкий, сильный, полный всей накопившейся за Лаури обиды. От души. Филипп вскрикнул, согнулся пополам, схватившись за причинное место. Его лицо исказилось от боли, глаза расширились от шока, губы задрожали. Он задыхался, издавая хриплые, прерывистые звуки, пытаясь вдохнуть, но не мог — лёгкие словно сжались, а перед глазами поплыли тёмные пятна.

Парень рухнул на колени, тяжело дыша, с трудом удерживаясь, чтобы не упасть лицом в траву. Слезы выступили на глазах, руки дрожали, он пытался что‑то сказать, но вместо слов вырывались лишь стоны.

Я схватила корчащегося Филиппа за волосы — за самый чуб, крепко, безжалостно. Он застонал, попытался отстраниться, но я держала крепко.

Наклонившись к его уху, я прошипела — тихо, но так, чтобы каждое слово обожгло его, как раскалённое железо:

— Ещё раз ты здесь появишься. Ещё раз ты на меня хоть глазком своим посмотришь — я тебе все твои причиндалы с мясом вырву, уяснил?

Он судорожно сглотнул, лицо его исказилось от боли и страха.

— Уяснил?! — повторила я громко, сжимая волосы с такой силой, что парень не выдержал и заплакал — по‑настоящему, беспомощно, как ребёнок.

— Д-да… — выдавил он дрожащим голосом. — Уяснил…

Я отпустила его, толкнув голову с такой силой, что он почти упал лицом в грязь. Я отступила на шаг и холодно оглядела с ног до головы.

Филипп кое‑как поднялся на четвереньки, вытер лицо рукавом — теперь на щеке красовалась полоса чёрной грязи. Он бросил на меня испуганный взгляд, потом молча поднялся и, спотыкаясь, побрёл прочь, оставляя за собой следы на влажной земле.

Я смотрела ему вслед, и в голове всплывали воспоминания на строчках ее мемуаров. Да, именно этот день. Я чётко это понимала: именно сегодня Лаури лишилась девственности с этим подлым отребьем — на старом сеновале, среди пыльных тюков и запаха прелой соломы. А уже вечером, как ни в чём не бывало, было объявлено о его помолвке со старшей сестрой.

В памяти всплыли строчки — те самые, когда обманутая Лаури рыдала, закрывая лицо руками.

— Прости меня, я не могу жениться на тебе… Твоё приданое… оно такое маленькое, — голос Филиппа тогда звучал виновато, но без искреннего раскаяния. — Но ты должна знать: люблю‑то я только тебя! Этот брак — он только по расчёту. Скажи, Лаури, мы можем быть вместе даже после нашей свадьбы с твоей сестрой? Ведь я всё ещё тебя люблю и буду любить вечно…

А потом он весело танцевал со своей избранницей на свадьбе Лауриетты и старого лорда Дикинса. И кричал «Горко!» весело вторя всем гостям.

И от этого воспоминания, мне захотелось догнать его, схватить за шиворот и ещё раз хорошенько встряхнуть, чтобы выбить из него всю эту подлость. И, клянусь, я бы так и сделала — вернулась бы, настигла его где‑нибудь за углом и дала понять, что с Лаури так нельзя.

Но меня отвлёк голос позади.

— Лауриетта! — раздался резкий окрик.

Я обернулась. В дверях дома стояла женщина, которую Лаури называла матерью. Её лицо искажала привычная гримаса раздражения, руки были упёрты в бока, а взгляд — холодный и осуждающий. Она смотрела на меня так, будто я только что совершила какое‑то преступление.

— Что? — я повернулась к ней, выпрямившись во весь рост. — Вы что‑то хотели?

Она на мгновение замерла, явно не ожидая такого тона. Её губы поджались, но она всё же нашла, что сказать:

— Ты позоришь нашу семью!

— Позорю? — я усмехнулась. — Или, может, это ваша семья позорит меня?

Женщина побледнела. Она явно не привыкла к такому отпору.

— Скоро бал невест, — ехидно улыбнулась женщина, и в её глазах заплясали злые огоньки. — За твоё поведение, наказание будет суровым: ты не получишь нового платья, пойдёшь в старом. И причёску с макияжем делать будешь сама. Пусть все увидят, какая ты есть.

Дело было не в наказании. В мемуарах Лаури, она тоже пошла в старом платье. Ее брак с лордом, скорее всего, дело решенное. Они не хотят на нее тратиться.

Я едва сдержала усмешку. Как предсказуемо.

— Ах… — притворно вздохнула я, театрально поднесла руки к лицу и изобразила слёзы, чуть ли не всхлипывая. — Какое горе! Как же я теперь покажусь на балу в старом платье?

Затем резко выпрямилась, стёрла несуществующие слёзы и посмотрела на неё с откровенным презрением.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла к себе, чувствуя на спине её растерянный взгляд.

Поднявшись в комнату, я подошла к окну и уставилась вдаль, на поля, зеленые бескрайние и прекрасные. В голове проносились воспоминания из книги — те самые, что я так хорошо помнила.

На этом балу Лаури встретила следующего «жениха». Он вскружил ей голову, завязался бурный роман, и она так искренне надеялась, что он заберёт её из этой семьи… Но всё оказалось ложью. Он использовал её, чтобы подобраться к средней сестре — очаровать, влюбить в себя, а затем сделать предложение. А после этого Лаури отдали мерзкому лорду, словно вещь.

Я задумчиво провела пальцем по подоконнику, вспоминая политическую ситуацию в стране. Всё верно — она на грани войны. Мои земли представляют невероятную ценность: они стратегически важны. Тот, кто ими владеет, контролирует высоты, а значит — и ключевые пути сообщения. Это даёт огромное преимущество в случае конфликта.

И я точно знаю одного человека, кому это будет интересно. Холодный, расчётливый, амбициозный. Он не ищет любви — он ищет силу. И ему нужны ресурсы, чтобы вернуть позиции. Мои земли станут для него ключом к власти, а я получу защиту и свободу.

В голове уже складывался план.

Тем временем наступал вечер. Небо над усадьбой окрасилось в багряно‑золотистые тона, длинные тени протянулись по двору, а воздух наполнился прохладной свежестью. В доме царило напряжённое ожидание: слуги сновали туда‑сюда, мать нервно поправляла складки своего парадного платья, отчим хмуро поглядывал на часы.

И точно в назначенный час появились сваты — шестеро мужчин в строгих сюртуках, с серьёзными лицами и нарочито важными манерами. Во главе процессии шёл сам жених — тот самый потрепанный Филипп, которого я совсем недавно поставила на место. Теперь он выглядел бледным и взъерошенным, с тёмными кругами под глазами и ссадиной на скуле — напоминанием о нашей последней встрече. Он избегал моего взгляда, то и дело поправлял ворот рубашки и нервно теребил перчатку в руках.

Я стояла у окна, наблюдая за этой процессией с холодной усмешкой. В голове промелькнула жестокая мысль: «Как бы хорошо смотрелись два синяка на его лице сейчас…» Я невольно сжала кулаки, жалея, что тот удар не пришёлся ему в нос — тогда его жалкий вид был бы ещё красноречивее.

Филипп остановился у крыльца, не решаясь поднять на меня глаз. Его плечи были ссутулены, а пальцы дрожали. Сваты выстроились позади него, переглядываясь и перешёптываясь.

— Мы пришли просить руки вашей дочери, — громко и торжественно произнёс главный сват, высокий мужчина с седыми бакенбардами. Его голос гулко разнёсся по двору.

В мемуарах описывалось, как Лаури стояла с замиранием сердца, едва дыша. Она искренне верила, что сваты пришли по её душу. В груди трепетала надежда, глаза блестели от сдерживаемых слёз счастья, а пальцы непроизвольно сжимали край платья.

— Разрешите нам отдать вашу старшую дочь, Антонеллу, — торжественно произнёс главный сват, и в зале повисла тяжёлая пауза.

Сестры захихикали, прикрывая рты ладонями, и стали перешёптываться, бросая искоса насмешливые взгляды на меня. Их хихиканье звучало гадко, злорадно, будто они давно ждали этого момента, чтобы вдоволь насладиться её унижением.

Да, такие визиты сватов планировались за месяц, а то и за два. И хорошо, что юным взглядом Лаури не поняла, того, что поняла сейчас я. А то ей было бы в разы больнее.

О предстоящей помолвке знали все — кроме самой Лаури. Она была лишь пешкой в их жестоких играх, поводом для насмешек, объектом жалостливых взглядов и перешёптываний за спиной. Они не просто смеялись над ней — они упивались её болью, как дети, мучающие беззащитное животное.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает гнев. Но вместо того, чтобы опустить глаза и проглотить обиду, я расправила плечи и вскинула подбородок.

«Ну что ж, если кто‑то смеётся за твоей спиной — пукни», — мысленно усмехнулась я. Именно это я и собиралась сделать. Только не буквально, а с изяществом, которое заставит их пожалеть о своей жестокости. Ведь будущее известно только мне, а вместе с ним многие секреты и тайны.

— Ого, Антонелла, как же тебе повезло! — громко воскликнула я, шагнув вперёд и хлопая в ладоши с преувеличенным восторгом. — Филипп — первый парень в нашей местности! Ну и пусть их всего двое — он да забулдыга Ретклиф, что держит свой кабак. Но всё же — жених! И пусть его отец проиграл всё состояние, и теперь он будет семейным нахлебником… Зато мужик в доме!

Мои слова прозвучали так откровенно и насмешливо, что смех сестёр резко оборвался. Они замерли, растерянно переглядываясь. Даже сваты слегка опешили, а мать побледнела, метнув на меня яростный взгляд.

Филипп стоял, опустив глаза, и нервно теребил край рукава. Его лицо покраснело то ли от стыда, то ли от гнева. Антонелла же, напротив, гордо выпрямилась, но в её глазах мелькнуло что‑то вроде тревоги — она явно не ожидала, что я так открыто брошу вызов их семейному фарсу.

Я улыбнулась — холодно, но безупречно вежливо.

«Так‑то», — подумала я, глядя на их ошарашенные лица. — «Теперь вы знаете: я больше не та Лаури, которую можно унижать безнаказанно».

Отчим нервно посмотрел на сватов: его лицо на мгновение исказилось, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Сваты нервно замялись, переглянулись, потупили взгляды — явно не ожидали, что семейные тайны вырвутся на свободу так быстро.

— А ты знала, — я повернулась к Антонелле, и мой голос зазвучал звонко и отчётливо, — ведь он за мной всё бегал! А как отец обанкротился, пришлось к тебе свататься. Ну ничего, дорогая сестра, я тебе его уступаю. С радостью!

Слова повисли в воздухе, словно удар хлыста. Антонелла побледнела, губы её задрожали. В зале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу.

— Замолчи сейчас же! — зашипела мать, резко дёргая меня за рукав с такой силой, что ткань едва не треснула. Её глаза метали молнии, а лицо исказилось от ярости. — Иди в свою комнату. Немедленно!

Она толкнула меня в сторону лестницы, но я не сдвинулась с места. Вместо этого я выпрямилась во весь рост и посмотрела ей прямо в глаза — спокойно, твёрдо, без тени страха. Ведь она тоже знала…

Я довольная двинулась к себе в комнату.

Антонелла, не выдержав, расплакалась. Слезы покатились по её щекам, плечи затряслись. Она закрыла лицо руками, всхлипывая:

— Ты… ты просто завидуешь! Потому что тебя никто не хочет! Тебя вообще отдадут за старого лорда! — выкрикнула она мне в догонку, пытаясь задеть побольнее, отомстить за унижение.

Я уже была на первой ступеньке лестницы, но остановилась, обернулась и, убедившись, что никто из взрослых не видит, быстро высунула ей язык — по‑детски, вызывающе, с озорной усмешкой.

— Зато я буду богатой вдовой, — бросила я через плечо и громко, открыто рассмеялась. — А ты — женой нищеброда!

Развернувшись, я быстро поднялась по лестнице, слыша за спиной возмущённые возгласы матери и всхлипывания Антонеллы. Шаги мои были лёгкими, почти танцующими. Я шла по коридору, и улыбка не сходила с лица.