Глава1. Пробуждение

— Вставай, негодница!

Резкий голос ворвался в моё сознание, разрывая пелену тяжёлого сна. Я вздрогнула, пытаясь прийти в себя. Голова гудела, в ушах стоял пронзительный звон, а тело казалось чужим и неповоротливым.

— Что, уже завтрак? — пробормотала я, с трудом разлепив веки.

— Быстро вставай! — голос женщины звучал властно и нетерпеливо, отдаваясь эхом в моей гудящей голове.

Я с усилием открыла глаза. Передо мной стояла женщина средних лет в старинном платье с жёстким корсажем и пышной юбкой. Её лицо обрамляли каштановые волосы, уложенные в прическу, оно выражало крайнее недовольство: брови были сведены к переносице, темно -карие глаза смотрели пронзительно, губы сжаты в тонкую линию, а руки уперты в бока так, будто она готовилась схватить меня и вытащить из постели силой.

— Что происходит? Вы кто? — я приподнялась на локтях и присела на кровати. Щуря глаза и оглядываясь по сторонам в поисках хоть чего‑то знакомого. «Где медсестра? Где капельница? Где… больница?» — метались мысли в моей голове.

— Лаура! Ты совсем с ума сошла?! — женщина всплеснула руками. — А ну живо вставай! Пошли подавать на стол, лентяйка!

— Что?! — я заморгала, пытаясь осмыслить происходящее. Мысли путались, реальность казалась какой‑то неправильной, словно я всё ещё спала и видела нелепый сон.

— Жду тебя через пять минут на кухне, — отрезала женщина. — Собирайся живо!

Она развернулась и, пыхтя как ёж, вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Я осталась сидеть, уставившись перед собой в полном непонимании.

«Что тут происходит, чёрт возьми?!» — билась в голове единственная мысль. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот выпрыгнет из груди.

Я встала, медленно оглядела комнату. Скромная обстановка старинной спальни будто сошла со страниц исторического романа: массивная деревянная кровать с потёртым покрывалом, узкий комод с треснувшим зеркалом, стул с резной спинкой у окна, зашторенного тяжёлой тканью. В воздухе витал запах воска, старого дерева и едва уловимый аромат лаванды.

Холод от деревянного пола коснулся моих ног. Опустив взгляд, я осмотрела себя. На мне была простая льняная сорочка с высоким воротом, до пола. Ткань выглядела поношенной, но аккуратной, с вышивкой вдоль манжет.

Подойдя к треснувшему зеркалу в резной раме, я замерла и ахнула. На меня смотрела девушка лет восемнадцати — юная, свежая, словно утренняя роса. Огненно‑рыжие волосы, яркие, как осенние листья клёна, рассыпались по плечам свободными волнами. Голубые глаза, глубокие и ясные, смотрели с удивлением и растерянностью. Тонкие черты лица, лёгкий румянец на щеках, изящная линия подбородка — она была по‑настоящему красива, эта незнакомка в зеркале.

«Лаура…» — пронеслось в голове, словно отдалённое эхо.

Мне знакомо имя Лаури, созвучно с Лаура, но совсем другое…

Неужели я всё же умерла? И по какой‑то немыслимой случайности переродилась в чужом теле…

Теле девушки по имени… Лаура?!

Быть того не может! Но отражение не исчезало, а реальность вокруг становилась всё более осязаемой. Сердце забилось чаще, ладони слегка вспотели. Это не сон.

Тут раздался пронзительный визг — голос женщины, которая, видимо, не дождалась меня через обещанные пять минут. Я резко повернулась. На пороге стояла та самая женщина, что будила меня утром. Она кричала во всё горло, её лицо покраснело от гнева, а руки мелко дрожали.

— Лауриетта Онилл!!! — кричала женщина и с резкими движениями подбежала ко мне, хватая за ночнушку. Она трясла и ругала, грубо и неприятно. А я смотрела и не могла поверить, все же мои догадки правда

Это и была мать Лаури. Лауриетты Онилл.

Теперь я разглядела её получше: невысокая, худощавая, с резкими чертами лица и жёсткой складкой у рта. Несколько прядей волос выбились и прилипли ко лбу. На ней было простое тёмно‑синее платье с высоким воротником, местами потертое по швам, — будто она годами носила один и тот же наряд. В глазах читалась смесь раздражения и какой‑то затаённой усталости, но сейчас в них полыхала лишь ярость.

Из‑за двери осторожно показался малыш — карапуз лет пяти, маленький и невероятно милый. Он был одет в льняную рубашонку с вышитым воротничком, и короткие штанишки на подтяжках. В пухлых ручках он сжимал наполовину надкушенный бублик, а второй рукой задумчиво потирал нос. Его щёки раскраснелись, светлые кудряшки слегка прилипли ко лбу, а большие серые глаза — круглые, как две лужицы утренней росы — с любопытством разглядывали нас.

Я не смогла сдержать улыбки и ласково подмигнула ему. Малыш на мгновение замер, потом вдруг густо покраснел, прижал бублик к груди и, хихикнув, юркнул обратно за дверь, оставив после себя лишь лёгкий шорох и едва уловимый запах свежей выпечки.

Мать Лаури, заметила, что внимание ее дочери сосредоточенно на внешние факторы и от этого разоралась еще сильнее. В мемуарах, я читала, что Лаури плакала каждый раз, когда мать повышала на нее голос, что случалось крайне часто.

Но для меня эта женщина была никем. А еще, она была моложе меня — мне‑то исполнилось ровно сорок два, а ей, судя по всему, едва перевалило за тридцать. Разница в возрасте лишь усиливала внутренний диссонанс: я смотрела на неё не глазами дочери, а с холодным, почти отстранённым презрением.

— Ты что, оглохла?! — рявкнула женщина, делая шаг ко мне. — Я велела быть на кухне пять минут назад!

Я молча смотрела на неё, и во мне закипала глухая злость. Теперь я не просто знала эту историю — я была внутри неё. И я не собиралась играть по её правилам.

«И если это не сон… если эта жизнь и правда принадлежит Лаури, то я проживу её по‑другому», — твёрдо решила я, чувствуя, как внутри крепнет решимость.

— Лаура! — звонко крикнула мать, и её голос эхом отразился от стен комнаты, резкий и властный, как удар хлыста.

Я медленно повернулась к ней, выпрямилась во весь рост и чётко произнесла, глядя прямо в глаза, всё ещё кипящей от гнева женщине:

— Меня зовут Лаури. Не смей коверкать моё имя. Его мне дал отец — не смей порочить его память.

На мгновение в комнате повисла тишина. Мать замерла, словно не веря своим ушам. Её глаза расширились, а губы дрогнули.

— Что? Ты сошла с ума?! — голос дрогнул от изумления, в нём прозвучало что‑то вроде растерянности, быстро сменившейся привычной яростью.

— Лаури, — повторила я спокойно, бесстрастно, выделяя последний слог. — Запомни это… мама.

Мать задохнулась. Лицо исказила гримаса ярости: вены на шее вздулись, губы побелели, а глаза расширились от шока и негодования. Она сделала шаг ко мне, сжимая кулаки.

— Что ты сказала?! — прошипела она, и в этом шёпоте прозвучала такая ненависть, что даже воздух, казалось, стал тяжелее.

— Ты услышала — сказала я, не отводя взгляда.

Её лицо исказилось, и она выплюнула, словно яд:

— Твой отец такой же мерзавец, как и ты! Он бросил тебя, бросил…

Я усмехнулась — холодно, без тени веселья.

— Насколько я знаю, он уехал не по своему желанию. Его выслали. И он звал тебя с собой. Почему же ты не отправилась за ним?

Она запнулась. На мгновение в её глазах мелькнуло что‑то — то ли воспоминание, то ли укол совести — но тут же исчезло, сменившись привычной маской высокомерия.

— Потому- что… — она замялась, дыхание сбилось, слова давались с трудом. — Потому что Лангрия — мой дом! — гордо завершила она, вскинув подбородок.

Я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, и посмотрела ей прямо в глаза — так, как никогда раньше скорее всего не делала настоящая ее дочь.

— А‑а‑а, — протянула я, растягивая звук, и развела руками с нарочитой наивностью. — А я‑то думала, причина в другом. Ты просто нашла себе богатого любовника — моего нынешнего отчима.

Мать побледнела. Её рука дёрнулась, будто она хотела ударить меня, но она сдержалась. Губы дрожали, в глазах читалась смесь ярости и чего‑то ещё — может быть, страха?

В комнате повисла тяжёлая тишина. Да, уж дамочка, думаю впервые ваша дочь вот так не стала терпеть хамское и неуважительное отношение к себе. Впервые не отводила взгляда. Впервые говорила правду — не шёпотом, не в подушку, не клиенту, который писал мемуары с ее слов, а прямо в лицо той, кто столько лет унижал ее и память о ее отце.

— Ты… ты… — она задыхалась, пытаясь найти слова, но я уже развернулась и пошла к гардеробу, будто, вовсе не замечая её бушующих эмоций.

— И запомни: моё имя — Лаури. И я больше не позволю его коверкать. — бросила я через плечо.

— Да ты совсем отбилась от рук! Да я тебя!.. — она схватила с полки грязную тряпку, словно собираясь швырнуть ею в меня или использовать как орудие наказания.

Я резко обернулась.

«Ой, она меня пугает», — иронично подумала я, и на лице сама собой растянулась улыбка. Но эта улыбка не была испуганной — напротив, в ней читалось чёткое послание: «Только попробуй — ответ будет хуже».

Мне сорок два года. Позади — дворовая жизнь с её жёсткими законами, работа на заводе, где выживают только крепкие, два развода, каждый из которых научил меня ценить себя ещё больше. Бесплодие, которое, когда‑то казалось катастрофой. И смертельная болезнь — та самая, что поставила точку в прежней жизни и дала шанс начать заново.

Я прожила свою жизнь. Я многое поняла. И главное, что я уяснила за эти годы: никто — никто! — не смеет поднимать на меня руку. Ни в этом мире, ни в каком‑либо другом. Я не та, кого можно запугать криком или угрозой. Я знаю цену боли — и цену силы, и знаю цену жизни!

Женщина замерла. Тряпка выпала из её рук, лицо побледнело, глаза расширились. Вся её агрессия вдруг сдулась, как проколотый шар. Она сглотнула, шумно выдохнула и, надув щёки, молча развернулась. Бросив на меня последний растерянный взгляд, она вышла из комнаты, хлопнув дверью чуть тише, чем собиралась.

Я осталась одна. Глубоко вздохнула. Подойдя к зеркалу, осмотрела скромную коллекцию одежды. Выбрала простое голубое платье с короткими рукавами и вышивкой вдоль выреза. Волосы собрала в обычный хвост — никаких замысловатых причёсок из этого мира я делать не умела и не собиралась учиться ради одобрения тех, кто меня не уважал. «Буду ходить так, как мне удобно», — подумала я с внутренним облегчением.

Спустившись вниз, я ориентировалась по смутным воспоминаниям из книги — где‑то здесь должна быть кухня. Желудок настойчиво напоминал о себе урчанием. Я быстро нашла нужную дверь, вошла и огляделась: грубая деревянная мебель, очаг с остатками золы, полки с глиняной посудой. На столе лежал кусок ржаного хлеба, рядом — несколько спелых яблок. Не изысканно, но сейчас это было именно то, что нужно.

Я взяла яблоко, откусила — оно оказалось сладким и сочным. Отломила кусок хлеба, быстро перекусила, наслаждаясь ощущением сытости и странной, новой свободой.

— Как ты посмела поднять на свою мать руку? — раздался грубый голос позади.

Я медленно повернулась. Передо мной стоял мужчина лет сорока — плотный, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными маленькими глазами, которые смотрели с холодным презрением. Он был не высокого роста. Его лицо покрывала недельная щетина, а на лбу залегла глубокая складка, будто он вечно был чем‑то раздосадован. Одет он был в поношенный сюртук, слишком тесный в плечах, с пятнами на манжетах. От него веяло застарелым запахом табака и дешёвого вина. У него были русые волосы и серые глаза.

Позади него стояли две девушки лет двадцати. Обе были разряжены в яркие платья с рюшами и лентами, но их лица выдавали ту же надменность, что и у мужчины. У одной, той , что постарше — острые черты лица, тонкие губы, постоянно кривившиеся в усмешке, и высокомерно приподнятые брови. Вторая же выглядела более пухлой, с румяными щеками и маленькими хитрыми глазками, которые бегали по сторонам, словно выискивая, к чему бы придраться. Их напудренные лица казались масками, а духи — слишком резкими, будто они пытались перебить что‑то неприятное. Цвет глаз у обоих был серый. Цвет волос варьировался, от темно русого у старшей к светлому у младшей.

Мать явно приврала в своих жалобах, но оправдываться, значит занять позицию слабого...поэтому я ответила:

— И? — приподняла я бровь. — Продолжение у этого скучного монолога будет?

Мужчина побагровел. Его кулаки сжались, жилы на шее вздулись.

— Я прикажу тебя выпороть до полусмерти! — рявкнул он, делая шаг вперёд.

Я усмехнулась.

— Тогда мне нечего терять. Хорошо, что я знаю, где лежит мышьяк, — произнесла я спокойно, глядя ему прямо в глаза. Резким движением я воткнула нож, которым резала хлеб, в столешницу. Лезвие дрогнуло и застыло, вонзившись в дерево с глухим стуком. — И знаю, что им травят не только мышей…

Девушки одновременно охнули, отшатнулись, прижимая ладони ко ртам. Мужчина замер, его лицо на мгновение потеряло уверенность — он явно не ожидал такой реакции от Лаури.

Увидев их лица, я засмеялась. Ну надо же как они запугали бедную девочку, а ведь они обычные трусы и тюфяки, надутые от важности и от собственной безнаказанности.

— Ты вся в своего мерзкого и безрассудного папашу, — прошипел он, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.

— Да, — рассмеялась я, и в этом смехе не было веселья, только сталь. — В кого ваши дочки — мне понятно, это видно по их лицу. А вот в кого вы… В какую такую горгулью, это вопрос.

Они стояли в шоке, не зная, что ответить. Их привычные методы запугивания не работали — я не дрожала, не умоляла о пощаде, не опускала глаза.

— Я выдам тебя замуж за лорда Дикинса, — сквозь зубы прошипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Ну попробуй, — рассмеялась я и, проходя мимо, толкнула его плечом — резко, уверенно.

Мужчина не ожидал такого: он неожиданно покачнулся, сделал два шага назад и едва удержался на ногах, растерянно хватая ртом воздух. В его глазах мелькнуло изумление, сменившееся бессильной яростью.

Я развернулась и поднялась в свою спальню, чувствуя, как внутри бурлит смесь триумфа и гнева.

В мемуарах описывался один жуткий эпизод: незадолго до того, как отчим решил отдать Лаури замуж за лорда, он позволил себе непристойные приставания к девочке. Лауриетта пыталась сопротивляться, но силы были неравны. И только случай спас её в тот раз.

Её маленький брат, незаметно подошедший к двери, увидел эту потасовку. Он на мгновение замер, широко раскрыв глаза от ужаса, а потом громко расплакался — так отчаянно и пронзительно, что весь дом сбежался на его крик. Слуги, кухарка, даже мать появились в коридоре, недоумённо переглядываясь и пытаясь понять, что произошло.

Лауриетта ничего не стала рассказывать. Она слишком хорошо знала, что ей никто не поверит — а ещё хуже, её саму обвинят в непристойном поведении, в соблазнении, в том, что она «напросилась». В глазах общества она была всего лишь юной девушкой без влияния и защиты, а он — взрослым мужчиной, членом семьи. Кто бы стал слушать её?

Воспоминание об этом эпизоде вызывало во мне жгучее отвращение и глухой, клокочущий гнев. Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё закипает от ярости.

«Мне не восемнадцать, — подумала я твёрдо. — В людях я разбираюсь. И стоит присмотреться к этому графу повнимательнее».

Его поведение было спланированно. Всё в нём говорило о том, что он привык получать желаемое любой ценой. Он не остановится перед манипуляциями, не побрезгует ложью и не станет считаться с чужими чувствами. Если он уже однажды попытался воспользоваться беззащитностью Лаури, кто даст гарантию, что он не попытается сделать это снова — или не пойдёт ещё дальше?

«Да, это точно тот самый мир. И каким‑то неведомым чудом я в него попала», — подумала я, подходя к окну.