Глава 21. Вместе

В комнате раздался резкий звон пощёчины — звук, словно раскат грома в напряжённой тишине.

— Признаю, заслужил, — произнёс Вильям с ухмылкой, потирая щеку и не сводя взгляда с Лауриетты.

Он стоял напротив, в её покоях — с перебинтованным плечом, в одних штанах, и слегка потирал щёку, на которой, наверное, уже проступал румянец от удара. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, а в глазах, глубоких и тёмных, как ночное синее море, читалось странное сочетание вины и упрямой решимости, и жгучего желания.

Лауриетта стояла перед ним, красная, как её роскошное алое платье, которое струилось вокруг неё, словно пламя. Её грудь тяжело вздымалась, а пальцы невольно сжимались в кулаки, будто ей хотелось ударить его ещё раз.

— Значит, ты согласился сделать меня своей невестой, а потом решил от меня избавиться? — её голос дрожал от обиды и ярости, но в нём звучала и боль, та самая, которую она так отчаянно пыталась скрыть. — Ты хотел отослать меня в какое-то старое поместье, чтобы я там сгнила! И если бы не Франц, так бы и случилось! Ненавижу!

— Лаури… — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, словно он пытался коснуться её души этим одним словом.

— Не смей так меня называть! Для тебя я мисс Лангрид! Лан-грид! — последнее она повторила по слогам, словно вбивая эти звуки в воздух между ними, в стену, которую она пыталась возвести вокруг своего сердца. — Уйди!

Она резко отвернулась, закусив губу, чтобы не дать вырваться слезам, которые жгли глаза. Гордость не позволяла ей показать слабость, но внутри всё дрожало от боли и невысказанных чувств.

И в тот же миг она почувствовала, как её снова притянули к себе сзади — крепко, властно, не оставляя ни малейшего шанса на побег.

— Я так поступил, моя рыжая пташка, потому что в тот день, в том кабинете, ты вскружила мне голову, — его шёпот коснулся её уха, и от этого горячего, хрипловатого звука по её телу пробежала дрожь, словно электрический разряд. — Так вскружила, что никакие другие невесты мне были не нужны. Я хотел только тебя…И сейчас хочу.

Его рука, властная и горячая, скользнула от её талии вверх, по груди, по шее, и, обхватив снизу за подбородок, мягко, но непреклонно развернула её к себе. В его глазах, теперь совсем близко, пылал огонь, который она видела и раньше, но никогда ещё он не был таким ярким, таким всепоглощающим.

И прежде чем она успела сказать хоть слово, он впился в её губы — жадно, неистово, словно так хотел с самого начала, словно все эти дни и ночи терпел, сдерживал эту бурю внутри себя, копил её, чтобы обрушить на неё сейчас.

Лауриетта на секунду замерла, пытаясь сопротивляться, пытаясь оттолкнуть его, но это было всё равно что пытаться остановить шторм голыми руками. Его поцелуй был как волна, которая накрыла её с головой, лишив воздуха, лишив мыслей, оставив только одно — острое, пронзительное чувство, от которого кружилась голова, а грудь наливалась сладкой тяжестью.

Она почувствовала, как внутри неё разливается жар, как сладкая истома заполняет каждую клеточку её тела, пробуждая то, что она так долго пыталась подавить. Он целовал её так, словно она была его спасением и его погибелью одновременно, словно от этого поцелуя зависела вся его жизнь.

Она попыталась вырваться, нехотя, слабо, словно ища последний шанс остановиться, но это лишь ещё больше распаляло его страсть. Его руки крепче сжали её, прижимая к себе так, что она могла почувствовать, как бешено колотится его сердце — в унисон с её собственным.

— Ты… ты не должен… — прошептала она, когда он на секунду оторвался от её губ, чтобы вдохнуть воздух, но её голос звучал уже не яростно, а прерывисто, почти умоляюще.

Он усмехнулся, его взгляд, потемневший от желания говорил за него без слов.

И он снова поцеловал её, на этот раз ещё более страстно, ещё более отчаянно, словно боялся, что она исчезнет, растворится, как мираж, если он хоть на секунду ослабит хватку. А она, наконец сдавшись, обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, словно хотела слиться с ним воедино, и ответила на его поцелуй так же жарко, так же безрассудно, словно в этом поцелуе была вся их жизнь.

Вильям сделал несколько шагов и осторожно, но страстно он опустил её на шёлковые простыни широкой кровати. Алое платье, словно пламя, раскинулось вокруг неё, подчёркивая белизну кожи. Он на секунду отстранился, чтобы взглянуть на неё — и в этом взгляде было столько восхищения, что его невеста невольно зарделась, и от этого ему захотелось сорвать это платье с неё немедля.

Его пальцы коснулись ленты, и он резко рванул ее, та с треском, разошлось на корсете.

Ткань платья послушно скользнула вниз, открывая плечи, затем грудь, вздымающуюся от прерывистого дыхания. Девушка осталось только в юбке. Он провёл ладонью по её коже — и она вздрогнула, ощутив, как от этого простого прикосновения по телу пробежала горячая волна.

— Как ты прекрасна, моя пташка — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, словно ему было трудно говорить.

Он наклонился и прикоснулся губами к её шее — сначала легко, едва ощутимо, затем чуть сильнее, оставляя на коже горячие следы своих поцелуев. Она застонала, выгибаясь навстречу ему, её пальцы вцепились в его волосы.

Он продолжал спускаться ниже, его губы ласкали её грудь, с наслаждением, он прикусил слегка сосок, и Лауриетта застонала. От чего принц почувствовал, такое сильное возбуждение, которое не испытывал не с одной девушкой. С каждым прикосновением её тело, разгоряченное от его ласк, отзывалось всё сильнее, всё нетерпеливее. Он почувствовал, что она больше не могла сдерживаться — её руки потянулись к нему, дрожащие пальцы принялись расстёгивать пуговицы на его штанах, желая наконец ощутить тепло его кожи.

Он, не смея ей перечить, двинулся навстречу, словно был не властным принцем, а покорным слугой её желаний. Наконец проворные пальцы расстегнули последнюю пуговицу, и перед ней показалось его естество. Он увидел, как округлились её глаза — в них вспыхнуло и удивление, и затаённая страсть, и что-то ещё, почти невинное любопытство, от которого в его груди сладко защемило. Невольно улыбка вырвалась из его уст — тёплая, немного растерянная, но полная нежности.

Она на секунду замерла, словно собираясь с духом, а затем, подняв на него взгляд, в котором плясали озорные искры, прикоснулась губами — сначала робко, едва ощутимо, словно пробуя на вкус запретный плод. Затем, осмелев, обхватила губами, и Вильям резко выдохнул, его пальцы невольно вцепились в ткань покрывала, словно он пытался удержаться на краю пропасти, в которую его неумолимо затягивало.

Её движения поначалу были неуверенными, но с каждой секундой становились смелее, настойчивее. Она словно изучала его, наслаждаясь тем, как он реагирует на каждое её прикосновение, как его дыхание становится всё более прерывистым, хриплым, как в его груди зарождается низкий, глухой стон, который он тщетно пытается сдержать.

— Лаури… — его голос прозвучал глухо, почти умоляюще, словно он просил её остановиться — или, напротив, продолжать, не останавливаясь ни на секунду.

Она не ответила — лишь подняла на него глаза, и в этом взгляде было столько страсти, столько откровенного желания, что у него потемнело в глазах. Её губы продолжали ласкать его, её язык играл с ним, то дразня, то даря невыносимо сладкое наслаждение, от которого всё его тело напрягалось до предела, словно тетива лука перед выстрелом.

Он больше не мог сдерживаться. Его руки, дрожа от нетерпения, наконец нашли её волосы — он осторожно, но твёрдо сжал их, словно хотел стать частью этого безумия, хотел быть ещё ближе, ещё глубже в этой буре чувств. Его бёдра невольно приподнялись, встречая её движения, и из его груди вырвался стон — долгий, протяжный, полный первобытной, необузданной страсти.

— Ты… ты сведёшь меня с ума… — выдохнул он, и в этих словах не было ни капли лжи.

Она лишь улыбнулась — эта улыбка, полная женского торжества и безграничной любви, обожгла его сильнее любого огня. Её ласки становились всё более настойчивыми, всё более страстными, и он чувствовал, как внутри него нарастает волна, огромная, неудержимая, готовая вот-вот обрушиться на него, сметая все барьеры, все остатки самообладания.

Его пальцы крепче сжали её волосы, его тело напряглось, словно перед прыжком в бездну, и в тот миг, когда волна наслаждения накрыла его с головой, он выкрикнул её имя — громко, отчаянно, так, словно это было единственное слово, которое он знал в своей жизни.

А она, почувствовав, как он содрогается в экстазе, наконец отстранилась, но лишь для того, чтобы прижаться к нему всем телом, положить голову на его вздымающуюся грудь и слушать, как бешено колотится его сердце — так же бешено, как и её собственное.

Он обнял её, его руки, всё ещё дрожащие от пережитого наслаждения, нежно гладили её спину, её волосы, словно он боялся, что она исчезнет, растворится, как мираж.

— Я люблю тебя, — прошептал он, и его голос, хриплый и низкий, звучал как самая искренняя клятва. — Больше жизни.

Она подняла на него глаза и заулыбалась. И в её мимике он увидел вызов.

Резким движением он оказался сверху неё. Задрал юбку, проведя по бедрам, снял нижнее бельё, бесстыдно обнажая её. Он увидел впервые её ножки — и на секунду замер, словно перед шедевром искусства, который боялся испортить неосторожным жестом.

Осторожно, словно хрустальную статуэтку, он взял её ножку, несколько секунд полюбовался — изящной, трепетной, такой беззащитной в его сильных руках, — а затем начал целовать, жарко и смело, прокладывая огненную дорожку из поцелуев всё выше и выше.

Лауриетта невольно выгнулась, её пальцы вцепились в простыни, сжимая их так сильно, что костяшки побелели. Её дыхание стало прерывистым, рваным, а из груди вырвался первый тихий стон — сладкий, тягучий, словно приглашение продолжить.

Он не заставил себя ждать. Его губы, его язык — они были везде, они изучали её, дразнили, сводили с ума.

— Вильям… — её голос прозвучал едва слышно, словно сквозь пелену тумана, сквозь вихрь ощущений, которые накрывали её с головой.

Он не ответил — лишь на секунду оторвался, чтобы взглянуть на неё: её лицо, раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, её глаза, полузакрытые от наслаждения, её вздымающаяся грудь — всё это только распаляло его страсть, делало его ласки ещё более жадными, ещё более безудержными.

Его язык коснулся самого сокровенного, и Лауриетта резко выдохнула, её тело содрогнулось, словно от удара молнии. Волна жара прокатилась по её венам, заставляя её выгнуться ещё сильнее, прижаться к нему, умоляя не останавливаться.

Он продолжал, не щадя ни себя, ни её, — его движения становились всё более ритмичными, всё более настойчивыми. Он чувствовал, как она дрожит в его руках, как её тело отзывается на каждое его прикосновение, и это было для него слаще любого вина, пьянее любого дурмана.

Её стоны становились громче, они больше не были робкими — теперь они звучали как гимн их страсти, как признание, которое она больше не могла сдерживать. Её пальцы наконец отпустили простыни и вцепились в его волосы, притягивая его ещё ближе, словно она боялась, что это блаженство вдруг оборвётся, исчезнет, как сон.

Он чувствовал, как она приближается к краю, как её тело напрягается в преддверии наслаждения, и он не замедлялся — напротив, его ласки становились ещё более интенсивными, ещё более требовательными, словно он хотел, чтобы этот момент длился вечно, чтобы она запомнила его навсегда.

И когда волна экстаза наконец накрыла её, она выкрикнула его имя — громко, отчаянно, без остатка отдаваясь этому мгновению. Её тело содрогалось в сладких конвульсиях, а он продолжал, продлевая её наслаждение, пока она не обмякла, задыхаясь, дрожа, но бесконечно счастливая.

Он наконец поднял голову и посмотрел на неё — её глаза были закрыты, на губах играла блаженная улыбка, а грудь вздымалась в попытках восстановить дыхание. Он нежно провёл ладонью по её щеке, убирая влажную прядь волос, и в его взгляде, горящем, но теперь ещё и наполненным безграничной нежностью, читалось то, что он не мог сказать словами: «Ты — моя. Только моя».

И теперь когда между ними не осталось преград, он на секунду замер, глядя на неё сверху вниз. В его глазах, тёмных и глубоких, как бездонная ночь, она увидела — его желание продолжить их неистовое познание друг друга.

— Я люблю тебя, Вильям, — и эти слова прозвучали как клятва, как признание, которое она хранил в себе слишком долго.

— И я тебя, — прошептала он, и её голос прозвучал так тихо, но в нём было столько искренности, столько тепла, что у неё перехватило дыхание.

Он снова поцеловал её — на этот раз медленно, тягуче, словно хотел продлить это мгновение навсегда. Его тело накрыло её, и они слились воедино — не просто в страсти, а в чём-то гораздо большем, в чём-то, что было сильнее их обоих.

Их движения были то плавными, то резкими, то нетерпеливыми, то неторопливыми — они словно танцевали древний танец, ведомые ритмом своих сердец. С каждым движением они становились ближе, не только физически, но и душой, словно наконец нашли то, что так долго искали.

Её стоны смешивались с его хриплым дыханием, и комната наполнилась музыкой их любви — музыкой, которая звучала только для них двоих. Время потеряло значение, реальность растворилась, оставив только их — и это бесконечное, пьянящее чувство единения.

Когда волна наслаждения накрыла их, они застыли на краю пропасти, а затем рухнули в неё вместе.

Они лежали, обнявшись, тяжело дыша, их тела всё ещё подрагивали от отголосков наслаждения. Он нежно провёл ладонью по её волосам, убирая влажную прядь со лба, и она прижалась к нему, положив голову на его грудь, слушая, как постепенно успокаивается его бешеный ритм сердца.