Глава 19. Предательство?

Франц метался по комнате огромными шагами — вперёд и назад, вперёд и назад, словно зверь, загнанный в клетку. Его грудь тяжело вздымалась, а воздух, казалось, раскалился до предела и обжигал лёгкие при каждом вдохе. Он раскусил нижнюю губу до крови — почувствовав солоноватый привкус, но это не успокоило принца. Голова болела невыносимо, в висках стучало так, будто там бились два молота, отбивая ритм его ярости.

Гнев поднимался из самой глубины души, густой и тяжёлый, как чёрная волна, и заставлял кулаки сжиматься до побелевших костяшек. Мысли кружились в безумном вихре, и одна лишь фраза, словно заевшая пластинка, снова и снова звучала в голове: «Да как он мог! Как посмел!»

Он сжимал челюсть так сильно, что желваки ходили под кожей, напрягаясь и расслабляясь в такт бешеному ритму его сердца. В первые в жизни он чувствовал это нестерпимое, первобытное желание — ударить брата по лицу. Ощутить под кулаком твёрдость его кожи, услышать глухой удар, увидеть, как меняется выражение его самодовольной физиономии… И это желание он намеревался исполнить. Оно пульсировало в нём, словно второе сердце, диктуя свои жестокие правила.

Он уже сделал шаг к двери, уже приготовился рвануть её на себя и броситься на поиски, когда вдруг услышал крики. Резкие, тревожные, они ворвались в его бушующую вселенную, как ледяной душ. Затем послышался топот — слуги бегали по коридорам, их голоса сливались в хаотичный гул, наполненный волнением и смятением.

«Что-то случилось», — мысль прорезала пелену ярости, словно острый клинок. Франц застыл на месте, тяжело дыша, его взгляд на секунду потерял фокус, пытаясь ухватиться за новую реальность, которая, очевидно, только что перевернулась с ног на голову. Ярость ещё клокотала в груди, но к ней примешивалось что-то ещё — тревожное, колючее предчувствие, от которого по спине пробежал холодок.

Он застыл, прислушиваясь. Крики становились всё громче, к ним примешивался лязг металла — словно кто-то волочил по каменному полу тяжёлый подсвечник или… оружие? Франц резко обернулся к двери, его взгляд, ещё секунду назад пылающий яростью, теперь был полон напряжённого ожидания. Что-то произошло — что-то серьёзное, не то обычное суматошное мельтешение слуг, когда разбивается дорогая ваза или теряется важная бумага. Этот хаос был другим — смертельным, опасным, от которого холодела кровь.

Он рванул к двери и рывком распахнул её, едва не сорвав с петель. В коридоре царил настоящий бедлам: горничные с побелевшими лицами прижимались к стенам, стараясь стать незаметными, лакеи бегали туда-сюда, не зная, куда себя деть, а старый дворецкий, обычно невозмутимый Гастон, как статуя, сейчас кричал, пытаясь навести хоть какой-то порядок.

— Что происходит?! — голос Франца, низкий и властный, словно разрезал воздух, заставив всех на секунду замереть.

К нему, спотыкаясь, подбежал юный паж, его глаза были расширены.

— Господин… принц Вильгелм, он ждет вас внизу… — он задыхался, словно пробежал несколько миль. — Предательство короны сир. Прошу за мной.

Франц спустился вниз, тяжёлые ступени словно вытягивали из него остатки сил, но едва он миновал последний пролёт и взгляд его скользнул по залу, всё внутри него застыло в ледяном оцепенении.

В центре просторного зала, на холодном каменном полу, на коленях стояла семья Лауриетты. Отчим, сгорбившись, словно под тяжестью невидимого груза, мать — с побелевшим лицом и сухими, широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, две сестры… Одна из них горько рыдала, её плечи содрогались, а слёзы безостановочно катились по щекам, падая на подол платья тёмными пятнами. Другая, обняла её за плечи, стараясь сдержать и собственный страх, и чужую боль, — её губы дрожали.

Вокруг них, словно стальные тени, стояли стражники, их руки лежали на рукоятях мечей, лица были непроницаемы. А во главе этой мрачной процессии, словно воплощение холодной, безжалостной власти, стоял его брат Вильям. Его лицо было искажено раздражением, глаза метали молнии, и от этой знакомой до боли гримасы у Франца внутри всё сжалось.

— Вильям, что случилось? — голос Франца прозвучал растерянно, почти беспомощно, словно он вдруг оказался в чужом, враждебном мире, где все правила изменились без его ведома.

Вильям резко повернулся к нему, его взгляд был острым, как лезвие.

— Это чёртово семейство, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе звенела ярость, — решило мою невесту выдать за генерала Ниерии. Для того чтобы получить земли, — Вильям перевел взгляд на стражников и приказал. — Увести предателей в камеру. До моих дальнейших распоряжений. К ребёнку приставьте няню.

Стража, не мешкая, двинулась вперёд. Отчим Лауриетты попытался что-то сказать, его губы шевельнулись, но один тяжёлый взгляд Вильяма заставил его замолчать. Сестры, обнявшись, поднялись с колен, их глаза, полные отчаяния, на секунду встретились с глазами Франца, словно моля о помощи, но он стоял, словно прикованный к месту, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова.

Их уводили прочь. Он смотрел, как они исчезают за поворотом коридора.

Вильям, тем временем, повернулся к нему, и выражение его лица вдруг стало серьёзным, почти тревожным.

— Где моя невеста? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка напряжения. — Сегодня ночью ожидается её похищение.

Эти слова ударили Франца, как пощёчина. Он резко вскинул голову, его глаза встретились с глазами брата, и на секунду между ними повисло тяжёлое, напряжённое молчание, в котором таилось больше, чем могли бы сказать тысячи слов.