Глава 18. Лицо врага

Лауриетта лежала в темноте, уставившись в потолок.

Свечи давно догорели, слуги разошлись, и только ветер гулял по коридорам, завывая в каминных трубах. Она не спала. Не могла. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними вставало лицо Вильгельма — его взгляд, устремлённый на старшую сестру. Его улыбка...

Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и обняла подушку. Ей было сорок два года — в прошлой жизни. Она читала мемуары. Она думала, что научилась не верить мужчинам. Но это тело — молодое, горячее, полное крови и гормонов — предавало её. Оно заставляло её чувствовать то, что она запрещала себе: боль, ревность, надежду.

— Глупая, — прошептала она в пустоту. — Ты глупая, Лаури. Он не твой. Он никогда не будет твоим.

За окном ухнула сова. Луна спряталась за тучи.

И в этот момент она услышала шаги.

Сначала ей показалось — показалось, что это просто скрип старого дерева. Но звук повторился. Тяжёлый. Приближающийся. Не один — несколько пар ног. И тихие, приглушённые голоса там, за дверью.

Лауриетта замерла.

Её опытная, взрослая память подсказывала: это не слуги. Слуги ходят иначе — мягче, увереннее. Эти крадутся.

Она бесшумно села на кровати, нащупала под подушкой маленький кинжал — тот, который подарил ей Франц после. Холодная рукоять привычно легла в ладонь.

Дверь приоткрылась.

В щель просочилась тень — высокая, широкая, с блестящей пряжкой на поясе. За ней — ещё одна. И ещё.

— Здесь она, — прошептал чей-то голос. — Бери быстро, пока стража не сменилась.

Лауриетта не стала ждать.

Она метнулась к окну — не чтобы выпрыгнуть, — а чтобы создать шум, привлечь внимание. Стукнула створкой, крикнула:

— Помогите! На по—

Ей зажали рот.

Рука — огромная, грубая, пропахшая потом и порохом — закрыла ей пол-лица, перекрывая дыхание. Лауриетта вцепилась в неё зубами, насколько хватило сил. Кто-то выругался сквозь зубы, но не отпустил.

— Заткнись дрянь! — прошипели ей в ухо. — Или хуже будет.

Она ударила кинжалом — вслепую, наугад, но попала. Клинок вошёл во что-то мягкое, кто-то вскрикнул, раздалось хлюпанье крови. Её на миг отпустили — но тут же схватили снова, теперь уже вчетвером.

— Да чтоб тебя, — выругался первый, зажимая рану на руке. — Вяжите её. Быстро.

Лауриетта извивалась, как кошка. Брыкалась, царапалась, пыталась кричать, но кляп — грязная тряпка — уже был у неё во рту, плотный, вонючий, вырывающий язык. Верёвки впились в запястья, стянутые так сильно, что пальцы онемели.

— Осторожнее, — сказал третий, тот, что стоял в дверях. — Генерал приказал доставить живой. И желательно без лишних следов.

— Она сама виновата, — огрызнулся раненый. — Зверёныш, а не девка.

Через минуту всё было кончено. Лауриетта лежала на полу, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, с разодранной в кровь губой. Платье её измялось и порвалось у ворота. Она тяжело дышала через нос, пытаясь не паниковать.

Спокойно, — приказала она себе. — Спокойно. Ты не умрёшь. Не сегодня.

— Выносим, — скомандовал главный.

Её подхватили под руки — грубо, небрежно — и потащили в коридор. Она сопротивлялась. И каждое движение. Приносило ей боль.

Они шли через чёрный ход — тем самым коридором, который вёл к кухням, а оттуда — в сад. Стражи на пути не было. Совсем. Будто кто-то специально убрал часовых.

Предатель во дворце, — поняла Лауриетта. — Кто-то свой.

На заднем дворе ждала крытая повозка — чёрная, без опознавательных знаков, с натянутым верхом из грубой кожи. Лошади нетерпеливо били копытами. Рядом стоял он.

Генерал Ниерии.

В темноте его фигура казалась высеченной из камня. Высокий, широкоплечий, с жёстким профилем и сединой на висках. Он не улыбался. Не злорадствовал. Он смотрел на связанную Лауриетту так, будто рассматривал товар — без ненависти, без жалости, с холодным, расчётливым интересом.

— Жива? — спросил он у своих людей.

— Да, генерал. Брыкалась, но жива.

— Хорошо.

Он подошёл к ней, взял за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были ледяными. Он снял с неё повязку.

— Здравствуй, дочь, — сказал он тихо. — Давно не виделись.

Лауриетта плюнула ему в лицо.

Кровь из разбитой губы смешалась со слюной и попала ему на щёку. Генерал медленно, очень медленно вытерся тыльной стороной ладони.

— Ну, не признала? Отца родного — произнёс он. Затем надел повязку ей на рот.

Он кивнул своим людям.

— В повозку. И трогаем — до рассвета нужно быть у границы.

Лауриетту закинули внутрь как мешок с картошкой. Она ударилась плечом о деревянный борт, зашипела от боли, но не издала ни звука — кляп не позволял. Повозка дёрнулась и покатилась по брусчатке, увозя её прочь из замка, прочь от Вильгельма, прочь от единственного места, где она могла быть в безопасности.

Она лежала в темноте, на грязном полу, и смотрела в щель между досок. Там, в этой щели, мелькнул последний огонёк дворца — и погас.

Они меня найдут, — думала она, сжимая в кулаке осколок надежды. — Франц найдёт. Вильгельм найдёт. Я не верю, что они позволят мне умереть.

Но внутри, глубоко-глубоко, шевелился червячок сомнения.

А что, если нет? Что, если они даже не заметят её отсутствия до утра? Что, если старшая сестра уже плетёт свои сети и радуется, что дорога к принцу свободна?

Что, если её никто не ищет? Да и искать не будет. Ведь она, это только земли.

Слезы сами покатились из глаз — горячие, солёные, бесполезные. Она не вытирала их — не могла. И плакала молча, в темноте, под стук колёс и свист ветра, увозящая в неизвестность.

Её привезли, судя по запаху, в порт.

Соль, гнилые водоросли, дешёвый табак и рыба — этот коктейль невозможно было спутать ни с чем. Лауриетта лежала на дне повозки, связанная, с онемевшими руками, и чувствовала, как колёса сменили брусчатку на гулкие доски причала.

Повозка остановилась.

Её вынули — грубо, бесцеремонно, как тюк с товаром. Чьи-то руки подхватили под мышки, вытащили, поставили на ноги. Верёвки на лодыжках не давали ступить полноценно, и она зашаталась, но её удержали.

Лауриетта подняла голову и увидела корабль.

Большой, черный, с облезлыми боками и высокими мачтами. "Чёрная вдова" — имя, выведенное золотом на корме, показалось ей дурным знамением. Но не корабль заставил её кровь стыть в жилах. Люди. Десятки людей, которые облепили судно, как мухи падаль. Мрачные лица, грубые руки, оружие на поясах. Они не прятались. Они были здесь хозяевами.

В голове пронеслась мысль, от которой стало холодно даже под тёплым летним ветром.

Это она. Та самая организация, которая разрослась когда-то до масштабов, уничтоживших настоящую Лауриетту. Та самая сеть, о которой говорил принц.

Отец подошёл к ней.

— Ну что, доченька, — произнёс он с той особенной, масляной интонацией, которая должна была изображать отеческую нежность. — Вот и я пришёл за тобой. Ты, наверное, так меня ждала. Так переживала, где же папа.

Он улыбнулся.

Эта улыбка была хуже любой угрозы.

Но старый генерал не подозревал, что в теле его дочери сидит совершенно чужая женщина. Женщина, которая не испытывает никаких сантиментов по отношению к нему. Которая видела в своей прошлой жизни таких же мерзавцев — может, не таких масштабных, но с тем же блеском в глазах. И которая умела играть в их игры.

Лауриетта подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза — и усмехнулась.

— Да плевать мне было на тебя, — сказала она. — Всегда.

Генерал на мгновение опешил. Он ожидал слёз. Страха. Любой реакции — только не этой. Не холодного, спокойного презрения.

— Ну надо же, — протянул он, прищурившись. — А ты сильнее духом, чем я думал. Правильно, вся в отца.

— В отца? — переспросила Лауриетта и рассмеялась — горько, надрывно, так, что стоящий рядом наёмник поёжился. — Не смеши меня. Ты не отец. Ты — донор спермы.

Его лицо на мгновение потемнело, но он сдержался.

— Лучше расскажи, — продолжила Лауриетта, не дожидаясь его ответа, — как вышло так, что ты и есть самый главный злодей во всей этой истории? Похвастайся, папа. Ты же хочешь, чтобы кто-то узнал, какой ты умный?

Она играла с огнём. Она знала это.

Генерал ухмыльнулся.

— Ты права, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Ты заслуживаешь знать, ради чего всё это. Слушай.

Он начал говорить — спокойно, размеренно, как лектор, читающий лекцию. И в его голосе не было сомнений. Он верил в то, что делал.

— Молодым парнем я понял: эта проклятая война никогда не кончится. Кто бы ни сидел на тронах — Ниерия и Лангрия будут грызть друг другу глотки вечно. И тогда я задумал план. План переворота. Не одного дня — многолетнего. Медленного, как созревание вина.

Он сделал шаг в сторону, обводя рукой порт, корабль, своих людей.

— Мы с моим другом Боносье решили сделать самый настоящий переворот и сами встать у власти обеих стран. Не через войну — через земли. Через кровь. Через страх. Но для начала нужно было завладеть рычагом. И я нашёл самую уязвимую точку в Лангрии — земли на границе, которые давали бы мне превосходство в бою. И я женился на женщине, в приданом которой были эти земли.

Он посмотрел на неё — холодно, оценивающе.

— В этом браке у меня даже родилась дочь. Ты. Но проклятая война нарушила все планы. Меня выслали, лишили титулов, и именно тебе, младенцу, достались земли по закону.

— И что же ты сделал? — спросила Лауриетта, хотя уже знала ответ.

— Я не сдался, — усмехнулся генерал. — Я попросил своего друга Боносье, чтобы он женился на моей бывшей жене. И удочерил тебя. А потом — выдал бы замуж за какого-нибудь дурака, который с радостью продал бы или проиграл твоё наследство мне. И такой нашёлся. Старый лорд, падкий на деньги.

— Но что-то пошло не так, — тихо сказала Лауриетта.

— Как на зло, тебя взял в невесты принц, — прорычал генерал, и в его голосе впервые проступила злость. — Этот мелкий гадёныш. Он что-то знал.

— И ты решил подождать.

— Гадалка Ниерии предсказала смерть королю, — сказал генерал, и глаза его загорелись. — Мы знаем точную дату. И к этой дате нам нужны земли. Поэтому, милая дочь, в Ниерии ты станешь моей женой.

Он засмеялся — гадко, самодовольно, той улыбкой, которой смеются палачи.

— Земли перейдут наконец в моё полное пользование. А после — я объявлю о твоей трагической гибели. Никто ничего не узнает. Никто не свяжет генерала Ниерии с той рыжей девкой, что сгинула в море. Но мы должны торопиться. Смерть старого короля близится. Час настал.

Лауриетта смотрела на него.

Смотрела в глаза — и не видела там ничего человеческого. Только расчёт. Только голод. Только холодную, бесконечную жажду власти.

— Ну ты и урод, — сказала она тихо, но отчётливо. — Знаешь, я много ублюдков повидала в жизни. Но ты — самый мерзкий из них.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как свинцовая плита.

Генерал не сказал ни слова.

Он просто размахнулся — и наотмашь ударил её по лицу. Сила была такой, что у Лауриетты зазвенело в ушах, голова мотнулась в сторону, и она едва устояла на ногах, пусть и связанных.

— Заткнись, дрянь! — прошипел он, нависая над ней. — Лангрийская подстилка!

Кровь потекла из разбитой губы — солёная, горячая, смешиваясь со слюной. Лауриетта медленно повернула голову обратно, посмотрела на него и… улыбнулась.

— Сильно, — сказала она. — Только зря. Я уже давно ничего не боюсь. А тебя — тем более.

В её глазах горел огонь. Огонь женщины, которая умирала уже однажды — и знает, что в смерти нет ничего страшного. Страшно — прожить жизнь впустую. Страшно — стать таким, как он.

— Взять её на корабль, — бросил генерал, отворачиваясь. — И привязать к мачте. Пусть всю дорогу смотрит, как я сжигаю её прошлую жизнь.

Её подхватили под руки и потащили по шатким сходням.