Глава 16. Король Лангрии

Лауриетта сидела в своей комнате, погруженная в тяжелые раздумья после того, что случилось с ними в карете. Щеки ее до сих пор пылали, и она абсолютно не понимала, как такое вообще могло произойти. Вновь и вновь она прокручивала в памяти ту долю секунды, когда Вильгельм сжал ее руку, а затем — тот самый миг, когда его губы коснулись её. Девушка вспоминала его взгляд — томный и желающий ее немедленно, и от этого ей становилось не по себе. Этот мужчина явно пробудил в ее сердце то, чего она никогда прежде не испытывала: странную смесь желания, стыда и запретного любопытства.

В дверь раздался стук.

— Да-да, войдите, — поспешно сказала она, поправляя платье и пытаясь придать лицу безразличное выражение.

Дверь скрипнула, и на пороге показался Франц. На нем был строгий темный камзол, без единого украшения, что для наследника было необычно. Он выглядел уставшим и даже каким-то помертвевшим.

— Мисс Лангрид, — произнес он тихо. — Вас хочет видеть наш отец. Он желает познакомиться с пассией сына. Но, прошу вас, то, что вы увидите, должно оставаться в большом секрете. Это важно для сохранения государства.

Лауриетта вопросительно подняла бровь, но спорить не стала. В голосе Франца звучала такая усталая решимость, что все ее возражения показались бы неуместными. Она лишь кивнула:

— Я поняла. Я никому не скажу ни слова.

Франц протянул ей руку, и они вышли в коридор. Вслед за ним Лауриетта прошла через череду полутемных залов, мимо потайных дверей и узких винтовых лестниц, которых она раньше не замечала.

— Франц, почему король хочет меня видеть? Я же фиктивная невеста, — задалась вопросом девушка.

— Это не так, по крайней мере для нашего отца, — ответил Франц, не повернувшись. — Ты сама всё поймешь, — закончил он.

Вид у парня был подавленный, даже болезненный. И Лаури не стала его пытать расспросами.

Чем дальше они шли, тем тяжелее и спертее становился воздух. Наконец они остановились у массивной дубовой двери, обитой черным бархатом.

— Приготовьтесь мисс Лангрид, — коротко бросил Франц и толкнул дверь. — Король Лангрии, наш с Вильгельмом отец.

Внутри царил полумрак. Тяжелые шторы были задернуты, лишь одна свеча горела у изголовья огромной кровати. На подушках, утопая в ворохе одеял, лежал старик — когда-то могучий мужчина, а теперь лишь тень прежнего правителя. Его лицо, покрытое глубокими морщинами, имело землистый оттенок, а глаза смотрели куда-то сквозь, будто видели уже не этот мир.

Лауриетта замерла на пороге. Ей стало не по себе. Она сразу поняла: король при смерти.

— Подойди ближе, дитя, — прошелестел слабый голос, и старик сделал усилие, чтобы приподняться на локтях. Франц тотчас подскочил к отцу, поправил подушки. — Франц сказал мне о тебе. Говорят, ты пришла в нашу семью не с пустыми руками, а с отчаянной смелостью. Подойди, дай взглянуть на тебя.

Лауриетта медленно приблизилась и опустилась на колени у кровати. Она не знала, что сказать, поэтому просто молчала. Холодные сухие пальцы короля коснулись ее лба, словно он давал благословение.

— Прекрасная дева, — прошептал он. Король слабо улыбнулся, затем посмотрел на младшего сына. — Как бы я хотел увидеть и твою невесту тоже, перед тем как покину этот бренный мир.

Франц взял отца за руку:

— Ну, что ты отец! Увидишь. Еще и внуков.

После слов Франца, Лауриетту пробила крупная дрожь. Она вспомнила мемуары, и точно осознала, словам принца не суждено сбыться.

Король перевел взгляд на Лауриетту и медленно перекрестил ее.

— Ступайте дети мои, и будьте счастливы, — прошептал умирающий король. Аудиенция была окончена.

Лауриетта поднялась и опустила глаза. Внутри у нее все похолодело. В голове вспыхнула страшная догадка. Все сложилось в единую картину.

Она поняла наверняка, когда готовится нападение на Лангрию. Она почти физически ощутила, как надвигается беда.

— Вам дурно? — тихо спросил Франц, заметив, как побледнела Лауриетта.

— Нет, — ответила девушка, заставив себя улыбнуться той самой улыбкой, которую она успела выучить при дворе — спокойной и ничего не значащей. — Я просто... счастлива, что его величество меня принял. Лауриетта улыбнулась королю.

Но про себя она уже знала: время уходит.

Когда они вышли в корридор. Лаури взглянула на Франца. Ее надежного союзника. Однако, человека, которому она еще не доверилась до конца.

Тикают часы, — подумала Лауриетта. И они с каждым ударом приближают катастрофу

— Нам нужно поговорить, — одними губами прошептала она. — Наедине. Сейчас же.

Принц нахмурился, но кивнул, бросив последний взгляд на двери в комнату отца, который уже снова провалился в забытье. Франц тоже хотел поговорить с Лаури. Однако, его тема была совсем иной — та, о которой он предпочёл бы молчать.

Но, ядовитая ревность уже засела в сердце, жаля его каждый раз, когда он видел, как взгляд его брата задерживается на невесте дольше, чем нужно.

Видел он и как в глазах Лаури… вспыхивал интерес к Вильяму… едва уловимый, но от этого ещё более опасный.

И Франц знал: они вернулись вместе. С того самого визита к барону — вдвоём, по одной дороге, под одним небом.

Что говорили? О чём смеялись?

Он понял, они сближались. И больше не хотел, это ощущать. Франц хотел расставить все на свои места.

Они были в его кабинете. Принц подошёл к окну.

— Скажите, как вы относитесь к моему брату Вильгельму? — спросил Франц прямо, не отводя взгляда от окна.

«Он не собирался, как глупый мальчишка, бегать за девушкой, которая предпочла другого. Но он хотел понять для себя наверняка. Выбрала она другого — да или нет?»

Лауриетта повернулась к нему.

Она смотрела на него глазами сорокадвухлетней женщины, запертой в молодом теле. И чувствовала — он не притворяется. Франц не играет. Этот мальчишка (а для неё он был мальчишкой) вероятно, слегка ей увлёкся. Искренне. Возможно впервые в жизни.

И она не хотела бить ему сердце. Она решила, что с высоты своего возраста, умеючи, мягко, как старшая сестра или добрая тётушка, даст ему понять: он останется для неё только другом. И не более.

— Не твоё это дело, Франц, — ответила Лаури, и голос её прозвучал ровно, почти ласково, но с той непроницаемой стеной, которую она умела возводить. Не желая оставлять надежды парню.

Франц отшатнулся, словно от пощёчины.

Однако, в этой ситуации пощёчину он бы перенёс легче. Но эти слова — «не твоё дело» — они отрезали его не от правды, а от возможности проникнуть в чужой мир. Будто его поставили на место, где он прежде, никогда не стоял.

— Я просто хотел узнать, есть ли между вами что-то или нет, — сказал он, и голос его сел, хотя он старался этого не показывать.

Лаури вздохнула. Она видела его боль. Но мягкость здесь была бы жестокостью.

— Ну вот, а я тебе объясняю: есть между нами что-то или нет — не твоё дело. Ты бы лучше задал вопрос, есть ли что-то между нами.

Она посмотрела на него серьёзным, почти строгим взглядом. Она хотела, чтобы он сам договорил до конца. Чтобы сам понял.

Франц замер.

Это был удар другой силы. Она не отталкивала его, ссылаясь на брата. Она ставила его перед самим собой. Между нами. Не между ней и Вильгельмом — а между ней и Францем.

— Ничего нет, — наконец ответил Франц, и эти два слова дались ему тяжелее, чем все испытания, которые он проходил ранее.

Женщина в теле девушки улыбнулась — той грустной, взрослой улыбкой, которая всё понимает, но ничего не обещает.

— Ну вот и всё.

Повисла тишина.

Но юноша не собирался легко сдаваться.

— Но если ничего нет, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — это не значит, что ничего не может быть.

Лауриетта выдохнула, опустила голову и положила руки на пояс — жест усталого учителя, терпеливо объясняющего прописные истины несговорчивому ученику.

— Нет, Франц. Это как раз и значит, что ничего не может быть. Ведь когда между мужчиной и женщиной что-то есть — это можно развить, усилить. А если этого нет…

— Можно начать, — перебил он.

— Что начинать, если нет ничего? — терпеливо спросила она.

Франц смотрел серьёзно. Он осмысливал её слова. Но Лаури видела: он всё понял.

Не потому что она его оттолкнула. А потому-что понял разницу. Она не говорила «нет». Она говорила «этого просто не существует». У неё к нему ничего нет. И без разницы есть ли у неё чувства к брату, их нет к нему. И это самое главное.

— Ладно, — сказал Франц, и его голос прозвучал глухо.

В этот момент дверь в кабинет открылась и в неё вошел Вильгельм. На нем была белая рубашка, запачканная в крови, волосы растрепаны. Он явно шел к Францу и хотел, с ним о чем-то поговорить.

У видев перед собой брата и его невесту. Он замер в дверях.

Лаури выпрямилась. На лице появился предательский румянец.

— Я не вовремя? — спрсильл Вильям.

— Нет, — ответила Лауриетта. — Вы появились в нужный момент. Она посмотрела ему прямо в глаза. И Вильям почувствовал, как его лицо коснулся предательский румянец. От чего ему стало стыдно.

Франц, наблюдая немую картину. Понял, что зря спрашивал Лауриетту есть ли между ними с Вильямом, что-то. Ему просто стоило, быть внимательнее. Он шумно выдохнул, прервав их минуту смущения.

— О, чем ты хотела поговорить? — он перешёл на «ты», словно после такого разговора формальности стали смешны.

— Я знаю, когда будет нападение на Лангрию, — произнесла девушка, сделав паузу. Затем добавила: — В самый уязвимый для короны момент. Пока королевство будет держать траур...пока не назначили нового правителя…

Лауриетта посмотрела пристальным взглядом на Вильгельма и Франца: — Удар будет по наследникам, когда те еще не укрепятся во власти.

— Значит, времени у нас мало, — заключил Франц, сжимая кулаки. — Как только отец умрёт, они ударят. А мы… мы не готовы.

— Значит, пока отец ещё жив, мы объявим военное положение, — твёрдо сказал Вильям. — Укрепим все слабые рубежи, соберём гарнизоны, займём стратегические позиции. Приказ будет отдан от имени короля — и даже после его смерти он останется в силе. Пока я не вступлю на престол, армия будет держать оборону.

В кабинет ворвался Гастон без стука — и остановился на пороге, как будто наткнулся на стену. Лицо его было белым, как полотно, пальцы судорожно сжимали край мундира.

— Принц Франц… прошу прощения… Там… по вашему поручению… — Дворецкий осекся, будто слова застряли в горле.

Франц вскочил с места одним движением. Ни слова, ни взгляда — только быстрый, почти неловкий поцелуй в руку Лаури, и он уже скрывается за дверью, оставляя за собой тяжёлое молчание.

В комнате повисло недоумение. Вильям бросил короткий взгляд на невесту брата — бледную, растерянную. Что могло выбить Франца из колеи так, что он даже не удосужился объясниться?

— Мисс Лангрид, вас проводить в ваши покои? — спросил Вильгельм, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не стоит, я дорогу помню и дойду, — ответила Лаури, но не двинулась с места.

— Вероятно, вы спасли королевство и наши с братом жизни, — сказал Вильгельм, делая шаг к ней. — Как я могу вас отблагодарить?

Лаури выдохнула.

Этот выдох вышел глубже, чем она хотела. Он услышал в нём усталость, а может быть, что-то ещё. Она стояла напротив него — слишком близко для случайного разговора, слишком далеко для того, чтобы коснуться. Свечи в комнате догорали, и тени плясали по её лицу, делая черты то мягче, то острее.

— Постарайтесь остаться живы, ваше высочество, — сказала она, отводя взгляд. — Ведь если Ниерия придет к власти, она уничтожит наследников, можете не сомневаться.

Она это знала наверняка. И от этого зная, ей становилось страшно.

— Вильям, — поправил он. — Просто Вильям. Мы ведь… — он запнулся, подбирая слово, — мы скоро будем друг другу родными людьми, — Лаури отметила его улыбку, но почему-то грустную.

«Он не хочет, чтобы я была его невестой? Что с ним происходит? Он то, отталкивает меня, то тянется ко мне. Какой же он странный этот принц.» — метались мысли в голове женщины.

Лаури подняла глаза. Он стоял совсем рядом — высокий, широкоплечий. Она заметила, как бьётся жилка на его виске. И поняла: он волнуется. Этот наследник престола, который завтра, возможно, станет королём, волнуется.

— Спокойной ночи, Вильгям, — тихо сказала она, пробуя имя на вкус.

И направившись к двери, дёрнула ручку на себя. Но не успела открыть, как его большая властная рука легла на ручку поверх её руки и прижала дверь обратно с глухим стуком.

Лаури замерла. Воздух между ними стал тяжёлым, почти осязаемым. Она чувствовала его дыхание у себя на затылке — горячее, неровное, словно он только что бежал или собирался сделать что-то, о чём пожалеет.

— Что ты чувствуешь к нему? — спросил он, выдыхая вопрос ей в волосы. — К Францу.

Лаури вздрогнула. Она не повернулась, не посмотрела на него — но всем телом ощущала его близость. Слишком близко. Слишком опасно. В голове пронеслась мысль: «Неужели он приревновал к брату?»

— Уважение, — ответила она после паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Благодарность.

— И всё?

— И всё, — ответила она так же на его вопрос.

Повисла пауза. Лаури чувствовала, как его пальцы всё ещё сжимают дверную ручку поверх её руки — не отпуская, не позволяя уйти. И в этой задержке было что-то первобытное, мужское, отчего по спине побежали мурашки.

— А ко мне? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень, брошенный в тихую воду. Лаури могла бы солгать. Могла бы отшутиться. Но она решила сказать то, что чувствует на самом деле.

— Я не знаю, — сказала она честно.

Вильгельм медленно кивнул, словно услышал то, что и ожидал. Но не отступил.

Он медленно наклонился к её уху — так близко, что его губы почти касались мочки, — и с жаром, от которого у неё перехватило дыхание, прошептал:

— А хочешь ли ты знать, что чувствую я к тебе?

Лаури пришлось сделать усилие, чтобы не закрыть глаза.

— И что же вы чувствуете ко мне? — спросила она, и её голос дрогнул — всего на полтона, но он услышал.

— Я не знаю, — ответил он её же словами.

И замолчал.

Но его молчание было громче любых слов. Потому-что он не отпускал дверь. Потому что его дыхание сбивалось. Потому что между ними не было больше ни дюйма, который можно было бы назвать безопасным.

Он не договорил. Вместо слов он развернул её — резко, властно, — прижав спиной к двери. Одной рукой он всё ещё удерживал ручку, второй — упёрся в дерево у её плеча, замыкая клетку. Лаури оказалась в ловушке — между холодным деревом двери и его горячим, напряжённым телом.

— Вильям… — начала она, но он уже не слушал.

Он смотрел на её губы. Открыто. Жадно. Так, будто хотел запомнить их навсегда, потому что знал — прикасаться к ним не имеет права.

Он наклонился ближе — медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась.

И тогда он поцеловал её.

Это не было красиво. Не было нежно. Поцелуй вышел грубым, сбивчивым, почти отчаянным — губы нашли губы будто вслепую, будто он боялся, что если промедлит ещё секунду, то она передумает. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы вплелись в волосы, притягивая ближе — так близко, как только возможно. Второй рукой он сжал её талию, прижимая к двери, и Лаури выдохнула ему в губы — коротко, со стоном, который вырвался помимо воли.

В этом поцелуе не было сладости. Была горечь. Было отчаяние человека, который делает то, чего делать не должен, и знает это. Его губы были горячими, требовательными, но в каждом движении сквозила мольба — просьба о прощении, которую он не смел произнести вслух.

Лаури не отвечала. Но и не отталкивала. Она замерла на мгновение — от неожиданности, от того, как бешено колотилось её сердце, от того, что её собственная рука уже лежала на его груди, чувствуя, как под рубашкой бьётся его сердце — так же сильно, так же сбивчиво.

А потом она ответила.

Не жарко, не страстно — скорее, осторожно, будто пробуя что-то запретное и не веря, что это происходит на самом деле. Её пальцы сжали ткань его камзола, притягивая — или удерживая? — она сама не знала.

И в этот миг Вильгельм понял: ещё секунда — и он не сможет остановиться.

Он оторвался от её губ, но не отпустил. Его лоб упёрся в её лоб, дыхание обжигало её щёки, глаза — тёмные, расширенные — смотрели на неё так, будто она была единственным, что осталось в этом мире.

«Прости меня,» — пронеслось в мыслях. — «Прости меня, Франц.»

Он отшатнулся. Резко, как от удара. Как от пламени, которое обожгло не снаружи, а внутри.

Лаури осталась стоять у двери — сбитая с толку, с покрасневшими губами, с сердцем, которое никак не хотело успокаиваться.

— Нет, — выдохнул Вильгельм, отступая на шаг, потом на два. — Нет. Что я… Господи, что я делаю?

Он провёл дрожащей рукой по лицу, будто пытаясь стереть с губ то, чего уже не стереть. В его глазах был ужас — настоящий, животный ужас человека, который только что переступил черту и знает, что обратной дороги нет.

— Вильгельм, — тихо позвала Лаури, делая шаг к нему.

— Не подходи! — почти крикнул он, и она замерла. — Пожалуйста. Пожалуйста, не подходи. Я… я не знаю, что ещё сделаю, если ты подойдёшь.

Он смотрел на неё — и в его взгляде читалась такая боль, что у Лаури сжалось сердце.

Она не знала, что он не знал, о том, что она — его невеста. Что вся эта мука, весь этот запретный плод — на самом деле не запретный вовсе. Он мучился за то, за что не должен был мучиться.

— Никакой помолвки не будет — резко бросил Вильям, сжимая кулаки, будто пытался раздавить саму мысль. — Ни какой свадьбы. Я не дам этому случиться. Ни за что. Я завтра же поговорю с Францем.

Она замерла. Посмотрела на него — долгим, тихим взглядом, в котором читалась не обида, а боль. Глубокая, немая. По её щекам покатились слёзы — тихие, тяжёлые, как будто душа просочилась наружу.

Он опешил. Хотел сказать что-то, шагнуть, остановить — но не успел.

Она развернулась и выбежала, оставив за собой лишь шелест платья и пустоту в воздухе.

А он так и стоял посреди комнаты, сжатый изнутри.

Почему…

Почему она плачет?

Почему бежит?

Она не хочет быть с ним?

Хочет остаться с Францем?

Что черт возьми происходит!