Я очень жалею, что Эрика не написала книгу. На тему, в которой она была гением. «Как сделать брак счастливым». Или «Как воспитывают мужей».

Не думаю, что у нее была какая-то разработанная теория. Эрика была не из теоретиков и часто насмешничала над моей страстью к теоретизированию. Скорее это был инстинкт, врожденный талант.

Она, например, всегда очень точно и верно диагностировала — разумеется, только в разговорах со мной — отношения между супругами из числа наших друзей и знакомых. «Эх, говорила мне Эрика, у N столько нераскрытых возможностей! Если бы NN (жена N) вела бы себя с ним так-то и так-то, он мог бы стать чем-то существенно бóльшим». Или: «Господи, ну зачем они друг друга все время мучают? Ведь могли бы быть счастливы. Надо всего лишь то-то и то-то».

Я думаю, это была бы очень нужная книга. Она пригодилась бы не всем женам, потому что люди разные и представления о счастье тоже разные, но для пары, которая хочет быть единой командой, эта книга была бы бесценна.

Вообще-то Эрика считала, что паре лучше быть не конфедерацией, когда он и она каждый занимаются своим делом и объединены только любовью, а «унитарным государством», когда у мужа и жены общее Дело. КПД при этом не удваивается, а удесятеряется.

У меня в романе «Пелагия и белый бульдог» владыка Митрофаний говорит: «Мужчина подобен единице, женщина — нулю. Когда живут каждый сам по себе, ему цена небольшая, ей же и вовсе никакая, но стоит им вступить в брак, и возникает некое новое число. Если жена хороша, она за единицей становится и ее силу десятикратно увеличивает». На самом деле это были слова Эрики — с поправкой на реалии мизогинистского девятнадцатого века. Вообще-то Эрика сказала: неважно, кто за кем становится — женщина за мужчиной или мужчина за женщиной, главное чтобы они были командой. Обсуждали мы Маргарет Тэтчер и ее мужа.

Или вот еще на ту же тему, забавное.

Как-то раз были мы на встрече с консультантами прайват-банка, которые нам долго-долго объясняли всякое занудство про инвестиционные портфели. Я был уверен, что Эрика спит с открытыми глазами и застывшей вежливой улыбкой. Когда мы вышли, я спросил: ты хоть что-нибудь поняла? «Я поняла главное». Я ужасно удивился. Сам я мало что понял, а об отношениях моей жены с таблицей умножения я уже рассказывал. В денежных вопросах она была как ёжик в тумане.

— И что же главное ты поняла?

— Любовь — это инвестиция. Я все 100 процентов своего капитала не диверсифицировала в портфели низкого, среднего и повышенного риска, а инвестировала в тебя. Ты — мой портфолио. Только таким и должен быть брак. Надо инвестировать друг в друга сто процентов капитала. Риск при этом минимальный. Если и не разбогатеешь, то счастлив точно будешь. Win-win situation.

Полагаю, в этом и заключался бы ее главный совет молодым супругам.

Как-то раз, в самом начале акунинского проекта, она мне сказала: «Ты — балет, я — рабочие сцены. Ты танцуешь, я обеспечиваю всё остальное». Скорее она была Дягилев.

Мне кажется, что мужчин Эрика понимала лучше, чем женщин. Во всяком случае они, в смысле мы, ей точно были интересней. При этом относилась она к нашему брату с какой-то любовной покровительственностью. Примерно как с собакам, которых она обожала. Некоторые ее высказывания по поводу мужского пола я вставлял в прозу.

В романе «Любовница Смерти» декадентская роковая дама по прозвищу Львица Экстаза пересказывает монолог Эрики, к которому я присочинил только фрагмент про косточку: «Секрет обращения с мужчинами прост. Если не владеешь этим секретом, они становятся опасными и непредсказуемыми. Но в сущности они примитивны и легко управляемы. Сколько бы лет им ни было, какое бы высокое положение они ни занимали, в глубине души каждый остается мальчишкой, подростком. И вести себя с мужчиной нужно, как с годовалым бульдогом — зубищи у дурашки уже выросли, так что лучше не дразнить, но бояться его не стоит. Немножко польстить, немножко поинтриговать, время от времени почесать за ухом, заставить потянуться за косточкой на задних лапках, но только не томить слишком долго, иначе их внимание отвлечет какая-нибудь другая косточка, недоступнее. Поступайте так, дитя мое, и вы увидите, что мужчина — милейшее создание: неприхотливое, полезное и очень, очень благодарное».

Отвлекусь на собак, раз уж речь зашла о них.

Собак Эрика любила больше, чем людей, совпадая в этом с мадам де Сталь, сказавшей: «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак».

Счастливая Эрика

Расстройством всей ее жизни было, что у нас нет собаки — из-за моей аллергии на собачью шерсть. (Вероятно, мой организм специально выработал этот иммунный ответ из опасения, что жена полюбит ушастого сильнее, чем меня). А благоволили Эрике при этом кошки, к которым она была доброжелательно равнодушна. В гостях или просто на улице кошки подходили к ней, терлись и мурлыкали. Потому что кошки чувствуют, о кого надо тереться.

Поскольку я сам был объектом Эрикиной прикладной науки и мне всей правды не рассказывали, я могу лишь задним числом реконструировать ее законы.

Сравнивая мужчин с бульдогами, Эрика, конечно, интересничала. По отношению ко мне она не была расчетливой и намеренно манипулирующей. Это был именно что безошибочный инстинкт, талант.

Помню, с каким любопытством я наблюдал, как Эрика шепчется о чем-то с моей старой матерью. Меня к тем беседам не допускали. Мать, два раза побывавшая замужем и два раза разводившаяся, о чем-то мою жену расспрашивала, слушала с широко раскрытыми глазами. Сказала мне однажды: «Я будто со старшей сестрой разговариваю».

Что я вычислил из правил Эрики?

Она всегда уступала мне в мелочах, но в вопросах по-настоящему важных сдвинуть ее было невозможно. При этом она не спорила, не устраивала ссор, но в итоге каким-то образом оказывалось, что я соглашаюсь с ее выбором. Наверное, это все же было манипулирование, но с одним существенным оттенком. Никогда, ни разу это не делалось для ее пользы, всегда только для моей. Вернее так: моя польза всегда была и ее пользой.

Обычно я чувствовал себя более зрелым и знающим — так повелось с тех пор, когда мне было двадцать пять, а ей двадцать один, это в юном возрасте огромная разница. Но в ключевые моменты жизни мы нередко менялись местами.

Однако если Эрика чувствовала, что я намерен поступить во вред себе (и ей), но мне это очень нужно, она вздыхала и шла туда, куда собирался отправиться я.

Вечером 20 августа 1991 года я засобирался к Белому Дому. Эрика сначала в меня вцепилась: там будут стрелять. Поняв, что меня не удержать, сказала: с двумя условиями — мы идем вместе, и я сделаю бутерброды.

В полночь, когда началась стрельба, темное небо рассекли трассирующие очереди, я пришел в ужас. Господи, что я натворил?! Куда я ее затащил?! Вместо того чтобы ринуться вперед, на защиту демократии, я схватил жену за руку и ринулся назад — спасать ее.

Потом был путч 1993 года. Я знаю, сейчас принято считать, что Ельцин раздавил парламентскую демократию. Но я помню ту «парламентскую демократию». Стоим мы с Эрикой на Тверской, мимо движется демонстрация с красными флагами, и оттуда кричат — персонально мне: «Скоро мы вас вешать будем!» Имелось в виду бородатых-очкастых.

И вот Егор Гайдар призывает нас, бородатых-очкастых, ночью идти к Моссовету, получать там оружие. Я говорю Эрике: меня учили стрелять, я старший лейтенант запаса. Вид у меня при этом решительный, героический. Эрика не спорит, а молча переодевается в теплое и начинает делать бутерброды. Я вспоминаю август 91-го, цепенею от ужаса. И остаюсь дома, заявив, что никогда ей этого не прощу. Но Эрика оказалась права. Никакой ночной битвы не произошло.

Как говорится, шли годы. Осенью 2011 года, когда в России произошла прославленная «рокировка» и стало ясно, что государство превратится в пожизненную диктатуру, Эрика сказала: всё, уезжаем, здесь будет становиться хуже и хуже. (Я уже писал, что ее взгляд на будущее России был мрачнее моего). Видя, с какой безмятежностью российское население восприняло возвращение Путина, я признал Эрикину правоту. Мы обстоятельно подготовились к экспатриации и в первых числах декабря уехали во Францию, с концами.

А несколько дней спустя в Москве начались события. Общество вдруг словно проснулось. Массовый митинг на Чистых Прудах, объявления о новом митинге — то ли на Площади Революции, то ли на Болотной площади.

Мы сели вечером в нашем славном замке, очень хорошо и разумно всё обсудили. Эрика говорила: ничего из этого не выйдет, диктатуру так не свергают, они пошумят и разойдутся. Я с ней был согласен. Но не мог уснуть. Думал: все кого я знаю наверняка в этом участвуют. И стыдно не участвовать. Потом будешь грызть себя всю жизнь.

В четыре часа тихонько поднялся, чтобы пойти посмотреть новости по интернету. А заодно рейсы на Москву.

В темноте раздался вздох.

«Что, возвращаемся? — обреченно сказал Эрика. — Сейчас вещи соберу».

Через час мы гнали по автостраде в сторону далекого Парижа. А вечером были в Москве.

В последующей «белоленточной» эпопее — как и предсказывала Эрика, безнадежной — она участвовала во всём, в чем участвовал я.

Примерно так это выглядело. Очередной митинг или демонстрация, не помню.

И только в марте 2014 года, когда после захвата Крыма рейтинг Путина взлетел до небес и стало ясно, что россиянам возвращение в империю очень нравится, Эрика сказала: «Теперь-то мы можем уехать?» Прозвучало это примерно как: ну, ты наигрался? Помню, я жутко на нее обиделся — единственный раз в жизни.

И да, в правила Эрикиной науки точно входил запрет обижать партнера. Она никогда этого не делала. В тот раз она сорвалась, потому что ей всегда очень не нравилась моя общественная активность.

Ей хотелось, чтобы я сидел в своем кабинете и писал книги, а потом читал их ей вслух.