Командующему Степным военным округом.

Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

1. С 24.00 9 июля переименовать Степной военный округ в Степной фронт.

2. Включить в состав Степного фронта 5-ю гвардейскую, 27-ю армию с 4-м гв. танковым корпусом, 53-ю армию с 1-м мех. корпусом, 47-ю армию с 3-м гв. мех. корпусом, 4-ю гв. армию с 3-м гв. танковым корпусом, 52-ю армию, 5-ю гвардейскую танковую армию, 3-й, 5-й, 7-й гвардейские кавалерийские корпуса, 5-ю воздушную армию, все части усиления и тыловые части и учреждения Степного военного округа.

3. Армии фронта развернуть согласно устным указаниям, данным Генеральным штабом.

4. Передвижение войск совершать только ночью.

5. Командный пункт Степного фронта с 12 июля иметь в районе Горяиново.

6. О ходе перегруппировки доносить ежедневно шифром.

Ставка Верховного Главнокомандования И. Сталин. А. Антонов'

6 апреля 1943 года.

Интерес различных специальных служб к новым разработкам был своевременно отслежен органами НКВД, и естественно были приняты, а точнее ужесточены меры безопасности и не только по темам инициированным Штурминым но и по всем темам оборонной тематики вообще, в том числе и для сотрудников соответствующих лабораторий, переведённых в помещения закрытого типа, где конечно было всё необходимое для жизни, включая лёгкий флирт и внеслужебный секс, но полностью отсутствовала возможность любых контактов с теми, кто не имел допуска к секретным материалам.

Ещё с тридцатых годов, когда германская разведка целенаправленно охотилась за советскими учёными и инженерами, и убивала их, СССР завёл систему так называемых «Шарашек» лишь ничтожно малая часть которых предназначалась для содержания условно-освобождённых инженеров и учёных, а все остальные принимали обычных граждан, и условия жизни там чаще всего были лучше, чем обычный быт советского человека.

Вот в такие шарашки и убрали от греха несколько сотен ключевых разработчиков и инженеров, создававших по распоряжению Генштаба новую бомбу Шторм — 5. Пятитонный боеприпас по мощи сравнимый с тактическим ядерным зарядом сверхмалой мощности которых в этом мире ещё не придумали. Но мощь пятитонной бомбы даже на полигоне вызвала глубокую задумчивость всех присутствующих. В радиусе пятисот метров не оставалось ничего живого, и даже бараны в танках всех типов, закрытых на все замки, превратились в мясное сырьё.

Тротиловый эквивалент равнялся примерно тридцати тоннам, что конечно превышало любые мыслимые и немыслимые боеприпасы. Но самое главное заключалось в том, что такая бомба не вскапывала землю огромной воронкой, а накрывала именно площадь, поражая всё что на этой площади находилось.

Очень похожая история произошла и с противобункерной бомбой, изготовленной специально для пробития самых мощных бункеров гитлеровской Германии. Разведке всё-таки удалось подобраться к развалинам бункера «Вервольф» и сделать подробные снимки разрушенных перекрытий и главного купола, уточнив параметры самих бомб и динамики подрыва.

Очистив «поляну» от возможных утечек, Берия и Меркулов озаботились своим человеком рядом с Штурминым, и несмотря на то, что капитан похоже «вскрыл» их агента в первый же вечер, но контакт не прервал, а наоборот всячески углублял знакомство самым традиционным способом.

Вера, как выпускница «Ленинской технической школы» в этом смысле могла дать любую фору всем москвичкам сразу, и судя по звукам, доносившимся из квартиры, вполне успешно внедрялась в окружение интересанта.

Задачей Веры был конечно же не шпионаж, а самая тривиальная охрана, потому как игра закручивалась нешуточная, а такого человека как Штурмин ещё пойди спрячь!

Вопрос выйдут или нет на самого Штурмина союзники, даже не стоял. Конечно выйдут. Вопрос, когда и что станут делать. Психопортрет капитана делали лучшие специалисты и они все категорически заявили, что такого человека не купить даже за большие деньги, но вот все остальные методы давления оставались под вопросом, в том числе и медовые ловушки, поэтому теперь рядом с Алексеем и мелькала комсомолка, спортсменка, наконец, просто красавица Вера Субботина. Конечно было немного жалко расходовать такой ресурс как Вера в столь примитивной операции, но на кону стояли не только существующие секреты, а и будущие «золотые яйца» так что Берия с Меркуловым, задушили свою жадность.

А подготовка разведывательных и диверсионных групп только набирала обороты что быстро сказалось на численности ягдкоманд, и всяких зондергрупп. Разведывательные группы фронтов, армий и дивизий, получали новое снаряжение и оружие, а самое главное способы срыва преследования. Разглядеть тончайшую леску в снегу или в траве, было практически невозможно, и мишенные мины собирали богатый урожай, переводя евроотребье на фарш потоками стальной картечи.

Людей, подготовленных для преследования и уничтожения диверсантов, не могло быть много, и такой массовый мор конечно сказался на общем состоянии противодиверсионной и антипартизанской работы. К маю 1943 к этим операциям стали массово привлекать линейные части вермахта, которые в такой ситуации вообще становились расходным материалом, и их потери никто не считал, надеясь просто завалить разведгруппы телами.

На этом фоне зверства укрофашистов воспринимались немецким командованием как своеобразный ответ на действия армейской разведки, и на заседании ГКО была принята резолюция «О беспощадной борьбе с предателями родины и карателями»[7]. Теперь пойманного в форме полицейского, или с белой повязкой и документами полицейского не брали в плен, а расстреливали на месте, или вешали на дереве, в назидание всем предателям.

Примерно также поступали и с солдатами и офицерами СС, например, оберфюрер (бригадный генерал) Оскар Дирлевангер — командир «Особой команды СС», найденный и похищенный войсковой разведкой Западного Фронта, был доставлен в Москву и после короткого суда повешен.

Также отличились разведчики Брянского фронта, тремя группами напав на казарму полицаев в Молодечно, и красиво развесив их вдоль дороги.

Кинооператор армейской студии присутствовавший в рейде, снял достаточно красочный фильм показанный по всему СССР в кинотеатрах и в действующих частях в кинопередвижках, что имело эффект куда более сильный чем разговоры замполитов о неминуемости наказания.

И, да. Теперь в передовых частях и даже в разведгруппах появились кинооператоры. Иногда профессиональные операторы, иногда просто бойцы группы, обученные пользоваться камерой, и это резко оживило идеологический фронт. Не абстрактные пробежки красноармейцев перед объективом, а реальные боевые операции армии, стали показывать намного чаще, а странный гибрид самолёта и вертолёта под названием «автожир» наконец обрёл своё реальное назначение и смысл в качестве платформы для съёмки.

Тем временем, с зимы 42–43 германская армия готовилась к летней кампании, собираясь отнять инициативу у РККА и вернуть наступательное движение на восток.

Для этого был выбран Курский выступ как возможность отхватить в окружение крупную группировку советских войск, и сразу начать наступление на Москву.

Действия и задумка Вермахта не стали секретом от советского командования и к атаке готовились, укрепляя фронт, и создавая сплошную оборонительную линию на всю глубину, а также снабжая немецкую разведку отборной дезой, про слабость позиций красной армии, её разложение и нехватку патронов.

Всего для атаки Вермахт собирался использовать полтора миллиона солдат в действующей армии и шестьсот тысяч в резерве, собрав по всем странам Оси, почти девятьсот тысяч всякого генетического мусора, собираясь сжечь их во встречных боях, а Вермахт бросить в бой уже в решающей стадии операции. Да и не было уже столько немцев чтобы заполнить весь фронт. Только за зиму 1942−43 было уничтожено более ста дивизий или около полутора миллионов солдат[8].

И разведка в этой работе принимала самое активное участие. Радиоцентр под руководством Павла Судоплатова, вела одновременно несколько радиоигр, через захваченные контрразведкой радиостанции групп, заброшенных в СССР, снабжая дезинформацией командование Вермахта, относительно советских планов по Курскому выступу и общего состояния РККА.

В этой ситуации Волкодавы конечно ни в какие выходы за линию фронта не ходили, а работали с предельной интенсивностью по подготовке разведывательно-диверсионных отрядов.

Но и разведывательные органы Германии тоже усилили активность, и в дополнение к британским, американским и прочим шпионам, добавились агенты СД и Абвера, обычно тихо сидевших по своим норкам.

И конечно все разведки с той или иной скоростью вышли на инициатора всех технических идей и предложений по бомбам особого назначения и специального снаряжения. Да и не могли не выйти, потому как слив этой информации стал частью игры НКВД против недружественных разведок. Ну а на кого ещё сливать, как не на опытного диверсанта и бойца экстра-класса?

Разумеется, всё согласовали с Разведуправлением и Генштабом и предупредили самого Штурмина, к чему он отнёсся с философским спокойствием.

«Надо так надо»

И продолжил жить как жил. С утра и до вечера на полигоне и в учебных классах, вечером с Верой в какие-нибудь московские заведения, вроде театров, концертных площадок или гостей, к многочисленным знакомым Веры, а точнее по всем московским квартирам где собирались интересующие контрразведку люди.

Москва весны сорок третьего, уже ожила достаточно, чтобы в неё вернулись почти все, кто уехал в эвакуацию, заработали многочисленные кооперативные рестораны и концертные площадки и если бы не светомаскировка, обязательная для Москвы и Ленинграда, то всё вообще выглядело бы по-довоенному.

Оживал и Ленинград.

Финны отошли от северной линии на линию Выборг — Приозёрск, дав возможность снять часть войск с этой стороны, а железная дорога вдоль Ладоги, работала с максимальной интенсивностью пропуская до ста составов в сутки. Нормы выдачи в Ленинграде восстановили до довоенного уровня, и хотя всё ещё распределялось по талонам, но уже никто не голодал, и не умирал от истощения.

Заодно вокруг города «почистили» все немецкие батареи, и обстрелы практически прекратились, так как стоило пушкам сделать хотя бы несколько выстрелов, как прилетал бомбардировщик и оставлял на месте батареи лунный пейзаж, трупы и пушки с выкрошенными в пыль приборами наведения.

И вообще объёмно-детонирующие боеприпасы теперь выпускались огромными партиями, поскольку решали сразу кучу вопросов. Уничтожение техники на аэродромах, снос окопов и укреплений в полосе наступления, уничтожение автоколонн и радиоцентров, что невероятно бесило весь Вермахт, от маршалов до рядовых, но ничего сделать не получалось. Секрет бомбы спрятали на дно самого глубокого колодца в самой тёмной пещере, а вход ещё и завалили.

И единственный кто знал, что и как работает — капитан Алексей Штурмин — герой советского союза и кавалер трёх орденов Ленина.

Многочисленные «пробные подходы» красоток всех видов, они с Верой обсуждали в весьма издевательском стиле, комментируя движения бёдер, шевеление шеей и демонстрацию внезапно вспыхнувшей страсти, а все разговоры с солидными и почтенными господами сводящиеся к обсуждению цены продажи Родины, вели в специальных комнатах ресторанов, оборудованных звукозаписью, а в некоторых случаях и киносъёмкой.

Самым результативным оказался посланник Ротшильдов Фредерик Моррис, сразу предложивший Алексею поехать в Прагу, не оставаясь на скучный спектакль, чтобы спокойно пообщаться.

Посланник крупного капитала прибыл с Эллис Тарковски, очаровательной девицей едва ли старше двадцати лет, но вполне умненькой, отлично воспитанной, имеющей весьма модельную внешность, и повадки опытной «жрицы любви» что выдавало в ней выпускницу одного из женских пансионов Великобритании уже многие сотни лет, готовивших шлюх для мировой элиты.

Эллис не корчила неземную страсть, демонстрируя скорее умеренный интерес, вполне естественный к молодому капитану и герою Советского Союза, но явно была готова к «продолжению банкета» в любой форме.

Отдельный кабинет в «Праге» оказался небольшим, но обставленным с той основательностью, которая заставляла забыть о войне уже через несколько минут после того, как закрывалась дверь. Тяжёлые портьеры отсекали общий зал, на круглом столе стояли кофе, коньяк, фрукты тарелки с холодной закуской, а официант после нескольких коротких распоряжений Морриса исчез настолько основательно, словно вместе с дверью закрылся и сам ресторан.

Элис Тарковски осталась в общем зале вместе с Верой, чем, судя по выражению её лица, была вполне довольна, а Моррис дождался, пока официант выйдет, налил обоим коньяка и некоторое время рассматривал янтарную жидкость в бокале, явно подбирая форму для разговора, который слишком легко можно было испортить первой же фразой.

— Полагаю, капитан, делать вид, будто я пригласил вас сюда обсудить московские театры, было бы просто невежливо. Вы слишком умны для такой игры, а я слишком стар, чтобы тратить время на плохие спектакли.

Алексей устроился в кресле удобнее и подвинул к себе чашку кофе.

— Тогда не будем обсуждать театр, господин Моррис. Тем более сегодняшний спектакль мне действительно не понравился. И давайте уже перейдём на английский, тем более что я им владею лучше, чем вы русским.

Моррис улыбнулся. Говорил он по-русски хорошо, с лёгким акцентом, который становился заметнее только на длинных словах, но весьма неожиданно молодой капитан говорил по-английски с чистым оксфордским произношением, словно родился и вырос где-то в тех краях.

— Вот за это качество вас и ценят значительно выше, чем вам, возможно, кажется. Вы очень быстро отделяете главное от второстепенного. Насколько я понимаю, советское правительство тоже начало это понимать, но государство всегда остаётся государством: звания, квартира, машина, награды, хорошее содержание. Всё это приятно, однако даже самый щедрый государственный наниматель платит человеку лишь ничтожную часть того, что приносят его идеи.

Алексей уже понял, куда движется разговор, но перебивать не стал.

Моррис сделал небольшой глоток и продолжил значительно спокойнее:

— Речь не идёт о чемодане наличных и ночном бегстве через границу. Это было бы дешёво и, простите, глупо. Но человек с вашими способностями мог бы иметь лабораторию, собственные предприятия, долю в патентах, капитал, который не зависит от очередного решения чиновника, и возможность однажды самому выбирать, чем заниматься. Где именно — в Англии, Америке, Швейцарии или в каком-нибудь другом месте — вопрос второстепенный. Если вы когда-либо решите, что такая жизнь интересует вас больше капитанского жалованья, люди, которых я представляю, смогут сделать переход достаточно безболезненным.

Алексей поднял бокал, понюхал коньяк и поставил обратно, даже не попробовав.

— Хорошее предложение.

Моррис не улыбнулся, но глаза стали внимательнее.

— Я рад, что вы это понимаете.

— Понимаю. Только есть одна неприятность: мне придётся вам доверять.

Несколько секунд банкир молчал.

— Разумеется. Любая серьёзная сделка в конечном счёте основана именно на этом.

— И вот здесь у меня и начинаются затруднения, господин Моррис. У англосаксов довольно своеобразное представление о верности договорённостям.

Моррис чуть откинулся в кресле, приготовившись слушать.

— Например?

— Чехословакия. В тридцать восьмом году четыре державы собрались в Мюнхене и решили, какую часть чужой страны следует отдать Гитлеру. Самих чехов к решению собственной судьбы практически не допустили, зато потом объяснили им, что так будет лучше для мира. Через полтора года оказалось, что для мира это почему-то не помогло.

Моррис едва заметно поморщился.

— Вы выбираете весьма болезненные примеры.

— Разумеется. Хорошие примеры для проверки надёжности обычно именно такие.

Алексей взял с тарелки виноградину и некоторое время вертел её между пальцами, пытаясь понять, как в зимней Москве сорок третьего, вообще мог оказаться свежий виноград.

— Или к примеру, возьмём Францию. Ещё вчера союзник, вместе воевали против Германии, общие планы, обязательства, но Франция проиграла кампанию, и уже через несколько недель британский флот открыл огонь по французским кораблям в Мерс-эль-Кебире. Я даже не спорю сейчас, были у Черчилля основания бояться этих кораблей или нет. Возможно, были. Но французским морякам от этого стало ненамного легче. Выходит, довольно простая формула: пока союзник полезен, он союзник, а когда возникает серьёзный английский интерес, начинается совершенно другой разговор.

Моррис несколько секунд смотрел на него поверх бокала.

— Вы можете тем же способом разобрать историю любой великой державы.

— Могу. Но покупать меня сейчас пытается представитель именно британского капитала, поэтому историю Португалии или Византии мы оставим на другой вечер.

На этот раз Моррис всё-таки рассмеялся.

— Справедливо. Продолжайте.

— А дальше становится ещё веселее. Я никогда не был в Британском музее, но очень хотел бы попасть, особенно после того, как полистал каталоги. Бенинская бронза, например. Британские войска входят в город, грабят дворец, вывозят всё, что представляет хоть какую-то ценность, а через некоторое время, награбленное уже совершенно респектабельно лежит в музейных витринах и считается частью национального собрания. И ведь речь идёт не об украденной каким-нибудь солдатом серебряной ложке, которую он потом продал по пьянке, а о вполне государственной экспедиции с таким же государственным результатом.

Моррис едва заметно поморщился, но спорить не стал, и Алексей, уловив его реакцию, только усмехнулся.

— Или Кохинур. Огромный алмаз, совершенно случайно оказавшийся в британской короне после того, как Ост-Индская компания победила сикхов, свергла десятилетнего махараджу и предусмотрительно записала в мирном договоре, что мальчик должен отдать камень английской королеве. Юридически, наверное, всё безукоризненно, особенно если не задаваться вопросом, насколько свободно десятилетний побеждённый государь вообще способен выбирать условия мирного договора. И это я не касаюсь совсем болезненной темы похищения украшений Дома Романовых, совершённой британским подданным и ставшими частью королевской сокровищницы, с лёгкостью, коей позавидовали бы и пираты.

Моррис медленно поставил бокал на стол и несколько секунд смотрел на Штурмина уже без прежней улыбки.

— И из всего этого вы делаете вывод, что я непременно украду ваши деньги?

— Нет. Я делаю вывод несколько другой. Люди, которых вы представляете, веками демонстрируют весьма практичное отношение к договорам, и к чужой собственности, причём настолько последовательно, что, возможно, именно поэтому ваша империя и стала такой большой. Но тогда объясните мне простую вещь, господин Моррис: почему после всего этого я должен передать вам свою жизнь, свои знания, уехать в чужую страну и надеяться, что именно в моём случае английский интерес вдруг впервые окажется слабее данного слова? Здесь я капитан Штурмин, получаю жалованье, занимаюсь интересной работой и примерно понимаю правила, по которым живу. Вы предлагаете мне украсть у собственной страны то, что ей принадлежит, получить за это большую кучу денег, а потом до конца жизни помнить, что где-то существуют люди, которым однажды захочется либо вернуть эти деньги, либо заставить меня заработать ещё. Причём новую жизнь я должен начать с предательства тех, с кем служил. По-моему, не слишком удачная основа для спокойной старости.

Моррис чуть откинулся в кресле.

— Вы несколько упрощаете.

— Конечно. В этом как раз преимущество хороших решений. Я лучше буду до конца своих дней получать советское жалованье, чем однажды украду огромное состояние, а потом сорок лет стану оглядываться, не вошёл ли следом в ресторан человек, которому понадобились эти деньги.

Моррис не стал немедленно возражать. Он взял сигарету, но зажигать не торопился, и Алексей по тому, как изменилось его лицо, понял, что первая часть разговора закончилась. Банкир услышал отказ и уже не пытался найти в нём скрытую цену.

— Жаль, — произнёс он наконец. — Вы были бы очень дорогим человеком.

— Не сомневаюсь.

— И всё же вы согласились разговаривать со мной наедине.

— Потому что у меня, пожалуй, действительно есть кое-что, что можно продать господину Ротшильду.

Сигарета остановилась у самого рта.

Вот теперь интерес Морриса стал настоящим.

— Мне?

— Вашему хозяину. Или партнёрам, которых он сочтёт подходящими.

— Что именно?

Алексей налил себе кофе и сделал глоток.

— Месторождение.

Моррис ожидал чего угодно, но явно не этого.

— Какого рода?

— Нефть. Очень много нефти.

— Где?

Алексей посмотрел на него поверх чашки.

— Залив Прудо-бэй. Рядом с американским континентом. Настолько рядом, что при правильной организации вопрос будет не в том, существует ли рынок, а в том, кому достанутся права на разработку.

Моррис уже не притрагивался ни к коньяку, ни к сигарете.

— Насколько большое?

— Примерно три миллиарда баррелей нефти это большое?

Моррис вздрогнул.

— И вы можете указать место?

— Достаточно точно, чтобы геологи поняли, где сверлить. И за это я хочу от вас всего лишь тот самый завод по производству высокоточных станков вместе со всем приданным, который вы хотели продать нам за золото, ну или заинтересовать нас. Но не в той комплектации что вы предложили, а вместе с контрактами на наладчиков, мастеров монтажа и всей оснасткой. Ну и в довесок пара мелочей, в виде технологической карты производства пенницилина, и технологии горячего крекинга нефти. Уверен, добыча такого количества лёгкой нефти, или продажа месторождения нефтяной компании даст на порядок более высокую прибыль.

Банкир помолчал, явно прикидывая уже совсем другие числа.

— Вы понимаете, господин Штурмин, что подобное предложение нельзя принять за ресторанным столом. Нужно проверить правовую сторону, возможные концессии, интересы компаний, позиции людей в Америке. Даже если ваши сведения безупречны, само месторождение может находиться там, где купить права окажется значительно сложнее, чем найти нефть.

— Да, ваши сложности мне понятны, но они легко преодолимы.

Моррис посмотрел на него и неожиданно улыбнулся.

— Теперь я начинаю подозревать, что сегодняшний разговор всё-таки закончился моей покупкой. Просто товар оказался совершенно не тот.

— Сначала выясните, нужен ли он вам. О цене поговорим после. — Штурмин улыбнулся.

— Разумно. Но мне понадобится некоторое время.

— Оно у вас есть. — Алексей сделал глоток сока. — До конца войны я буду преимущественно в Москве и если уеду, то ненадолго.

Несколько секунд они молчали, после чего Моррис наконец закурил и, словно закрывая деловую часть вечера, заметно расслабился.

— В таком случае позволю себе сделать ещё одно предложение, уже совершенно не коммерческое. Насколько я понимаю, мисс Тарковски произвела на вас весьма благоприятное впечатление.

Алексей подозрительно посмотрел на него.

— Очень красивая девушка.

— И весьма свободная от некоторых провинциальных предрассудков. Полагаю, если пригласить её сегодня вместе с Верой, вечер мог бы получиться значительно разнообразнее. Две красавицы в постели куда лучше, чем одна. Поверьте, моему опыту.

Штурмин несколько мгновений смотрел на Морриса, пытаясь понять, действительно ли тот говорит серьёзно, затем откинулся в кресле и расхохотался.

Банкир несколько удивлённо приподнял брови.

— Я сказал что-то смешное?

— Вы точно не знаете женщин, господин Моррис. Совсем.

— Возможно. Но мне казалось, подобные вещи…

— Именно поэтому и не знаете. — Алексей всё ещё улыбался. — Женщины собственницы куда больше мужчин. Вера сегодня, возможно, ничего не скажет. Может даже улыбнуться Элис, помочь ей снять пальто и предложить бокал вина. А затем непременно найдёт способ рассчитаться. Причём не обязательно сразу и совершенно не обязательно с ней.

Моррис задумался.

— То есть вы отказываетесь?

— Я предпочитаю не участвовать в экспериментах, последствия которых заранее могу предсказать.

— Осторожность несколько неожиданная для человека вашей профессии. — Моррис рассмеялся и поднял бокал, словно салютуя. — Кажется, я действительно недооценил мисс Субботину.

— Вот этого я вам особенно не советую. — Алексей тоже поднял бокал в ответ. — Вера девушка многих и не всегда явно открытых достоинств.

Они выпили, после чего Моррис вызвал официанта и попросил принести счёт, а разговор о нефти больше не возобновлял. Однако сигарету он докурил почти до самого фильтра, время от времени поглядывая в одну точку на столе, и Алексей прекрасно видел, что мыслями банкир уже находился совсем не в Москве.