Начальнику управления тыла Донского фронта ген-м/ру интендантской службы Советникову, от начальника службы снабжения оперативного отдела штаба фронта полковника Сунжина.

Рапорт.

В связи с активными наступательными действиями и повышенным износом, прошу вашего решения по увеличению норм снабжения по пунктам специмущества пр. 305 раздел 5, а именно «Разгрузка разведывательная, рюкзак разведывательно-штурмовой, накидка камуфлированная 'Зима — весна», а также по разделу 6, в пунктах «Радиостанция 'Шорох», Винтовка СВТ «Штрек» и спецбоеприпасы по этим позициям.

4 марта 1943.

Приказ о присвоении новых званий пришёл в начале марта и особого удивления в группе не вызвал. Тихонов получил звание полковника, остальные офицеры — капитанские. Для учебного центра это было не только признанием уже сделанного, но и обычным проявлением здравого смысла, так как через полигон постоянно проходили офицеры армейской и фронтовой разведки, среди которых хватало капитанов и даже майоров, и Генеральный штаб совершенно справедливо решил, что инструкторы должны иметь звания, соответствующие положению, которое они занимали.

Тихонов, выслушав поздравления, ограничился замечанием, что новые погоны никому не дают права снижать качество подготовки, и самим прекращать тренировки. Копытин немедленно поинтересовался, распространяется ли это требование на полковников, однако Степан Григорьевич посмотрел на него так выразительно, что развивать тему никто не решился.

Через несколько дней занятия закончились раньше обычного. Текущая группа отбыла а очередная приезжала только утром следующего дня, и Тихонов отпустил людей и вышло так, что Алексей вернулся в Москву ещё засветло и велел водителю ехать на Маросейку.

Квартира за прошедший месяц успела окончательно принять жилой вид. Мебель, выбранная на складе Моссовета, неожиданно хорошо сложилась в единый ансамбль. Алексей не подбирал её по каталогам и не пытался выяснять происхождение каждого стула, просто брал вещи примерно одного времени, в близком стиле и с одинаковой степенью износа. В результате получилось что-то вроде старой профессорской квартиры: тёмное дерево, спокойные формы, хорошая отделка и заметные следы долгой службы. На письменном столе оставались мелкие царапины, на подлокотниках кресел местами стёрлась полировка, буфет сохранил пару тёмных пятен на дверцах, но вместе всё это выглядело не бедно и не случайно, а так, словно мебель стояла здесь уже много лет.

После визита людей из кооператива «Блеск» паркет тоже оказался совсем неплох. В большой комнате Алексей не стал закрывать его коврами, и тёплое дерево удачно сочеталось со светлыми стенами и тёмной мебелью. Книжный шкаф тоже не выглядел пустым: На полках уже стояла техническая литература, несколько художественных книг, большей частью подаренных авторами, справочники и папки с бумагами. На отдельном столике стоял роскошный радиоприёмник «Блаупункт», в спальне появились нормальное бельё и небольшой коврик у кровати, на кухне — посуда и всё необходимое для того, чтобы при желании приготовить что-нибудь сложнее чая.

Единственной вещью, совершенно не подходившей к этому уютному старомосковскому интерьеру, оставалась входная дверь.

Прежняя была отличной — толстая, дубовая, старой работы, и с добротным замком. Другой человек наверняка оставил бы её на месте сочтя вполне надёжной, но Алексей ещё в прежней жизни привык смотреть на входную дверь не как на часть интерьера, а как на часть системы безопасности.

Через знакомых в Моссовете он нашёл кооператив, работавший с металлом, объяснил, что ему требуется, и через несколько дней рабочие привезли тяжёлую стальную створку вместе с рамой. Старую коробку разобрали, новую установили в проём, а дубовую дверь унесли на склад домоуправления. Оклеенная дерматином стальная дверь выглядела среди старого интерьера не вполне гармонично, зато, закрывая её, Алексей каждый раз слышал именно тот тяжёлый глухой звук, который хотел услышать.

Он прошёл в большую комнату, снял гимнастёрку и некоторое время посидел на краю дивана, наслаждаясь редким состоянием, когда ближайшие несколько часов от него никто ничего не требовал. На письменном столе лежало приглашение на предпоказ «Хозяйки детства». Александров прислал его заранее и отдельно приписал время начала, прекрасно зная привычку военных появляться либо слишком рано, либо в последнюю минуту.

Алексей посмотрел на часы и отправился в ванную, чтобы не пугать публику запахом полигона и пороховой гари.

На выход он надел, ещё почти необмятый китель с новыми капитанскими погонами. Награды заняли положенные им места, Золотая Звезда тоже была на месте, и у зеркала Алексей только поправил воротник-стройку, пригладил волосы и остался вполне доволен тем, как сидела форма из хорошего генеральского габардина.

В Доме кино народу оказалось больше, чем Алексей ожидал. Предпоказ ещё не премьера, однако новая картина Александрова, всегда становилась событием в киномире страны и её пришли посмотреть режиссёры, актёры, работники студий, представители Комитета по делам кинематографии и люди, которых Штурмин прежде видел только на экране или в газетах.

Он успел сделать по фойе несколько шагов, когда услышал знакомый голос:

— Лёша, стой немедленно. Ты опять пытаешься пройти мимо людей так, словно приехал сюда по секретному делу.

Людмила Целиковская вынырнула из толпы и сразу цепко взяла его под руку. От ранения почти ничего не осталось; только левую сторону она ещё иногда берегла, особенно если забывалась и делала слишком резкое движение.

Алексей с удовольствием её оглядел.

— Судя по тому, как уверенно ты опять распоряжаешься окружающими, медицина капитулировала окончательно.

— Сергей утверждает прямо противоположное: медицина победила, потому что я наконец начала выполнять хотя бы половину его требований. — Людмила уже собиралась потащить его дальше, но заметила новые погоны и остановилась. — Так вот почему ты сегодня особенно важный. Капитан Штурмин. Между прочим, мог бы и сообщить.

— Кому именно? Тебе лично или сразу всему актёрскому составу Москвы?

— Мне лично было бы достаточно. — Несколько сварливо отозвалась Целиковская. — Остальным я сообщила бы сама, причём значительно быстрее военного ведомства.

Она говорила совершенно свободно, без той неловкости, которая могла бы остаться после госпиталя, и Алексей окончательно убедился, что их прежняя история действительно закончилась там же.

— А как поживает твой доктор?

Люда даже не попыталась сделать равнодушное лицо.

— Товарищ хирург работает, ворчит, что я слишком много репетирую, и вчера вместе со мной отнёс заявление в ЗАГС. Так что твой дурацкий совет, к сожалению, оказался полезным.

Алексей остановился и уже без всякой шутки посмотрел на неё.

— Значит, всё-таки решились? Молодцы.

— Решились. — Улыбка у Людмилы стала совсем другой, тихой и счастливой. — Серёжка сначала хотел ждать до конца войны, а я спросила его, знает ли он хотя бы приблизительно, когда она закончится, а затем объяснила, что ждать неизвестного срока только ради приличий довольно бессмысленно. Он подумал, сказал, что я на него плохо влияю, и согласился.

— Умный человек. Поздравляю тебя, Люда. И его тоже, когда увижу.

Она внимательно посмотрела ему в лицо, будто хотела окончательно убедиться в искренности поздравления, затем слегка сжала его локоть.

— Спасибо. А теперь, поскольку моя судьба практически устроена, я решила заняться твоей.

Алексей сразу насторожился.

— Люда…

— Поздно. Я уже начала.

Она не дала ему даже возразить и тут же подвела к двум молодым женщинам, разговаривавшим возле окна. Целиковская представила их с такой скоростью, словно опасалась, что Штурмин успеет сбежать до окончания церемонии, после чего совершенно серьёзно сообщила девушкам, что перед ними человек, которого нельзя надолго оставлять без женского общества.

Одна из них, невысокая светловолосая актриса с очень живым лицом, рассмеялась и заметила, что по выражению капитана уже видно: добровольно участвовать в собственном спасении он не собирается. Вторая, высокая брюнетка в тёмном платье, оглядела Алексея с интересом и добавила:

— Я думаю, товарищ капитан ещё сам не понимает, что именно ему нужно. Но дать ему возможность это понять — вот, по-моему, наша задача.

Она произнесла это с таким серьёзным видом, что Алексей не сразу понял, шутит девушка или нет. Только когда она чуть переступила с ноги на ногу, красиво повернувшись всем стройным телом, в глазах появилась улыбка.

— Вот видишь, — с удовлетворением сказала Людмила. — Мне даже объяснять ничего не приходится.

— Это меня и беспокоит, — ответил Алексей и поклонился новым знакомым. — Прошу заранее не верить всему, что Люда успела обо мне сообщить.

Несколько минут они поговорили о картине, театре и почти сразу разошлись: в фойе становилось теснее, знакомые подходили один за другим, а Целиковскую уже окликнули с другого конца зала. Алексей заметил, как она через минуту оказалась рядом с Орловой и что-то оживлённо ей рассказывала, время от времени поглядывая в его сторону.

Когда он подошёл к ним, Любовь Петровна встретила его улыбкой.

— Люся только что объяснила мне, что спасает вашу личную жизнь.

— Она преувеличивает собственные полномочия и мои проблемы.

— Нисколько, — немедленно вмешалась Целиковская. — Человек месяцами пропадает неизвестно где, а когда появляется в Москве, наверняка сидит дома за письменным столом. Если его не выводить к людям принудительно, он через год забудет, что существуют женщины.

Алексей посмотрел на неё с неподдельным недоумением.

— Откуда ты знаешь про письменный стол?

Люда на секунду запнулась, но почти сразу нашлась:

— Потому что нормальный мужчина, получив квартиру, первым делом покупает диван и приглашает гостей. А ты совершенно точно сначала выбрал стол.

Алексей рассмеялся.

— Как ни странно, здесь ты угадала.

— Видите, Любовь Петровна? С таким человеком всё действительно нельзя оставлять на самотёк.

Орлова покачала головой.

— Люся, ты когда-нибудь доведёшь кого-нибудь своей заботой до преступления. Алексей, если станет совсем тяжело, скажите. Я найду вам укрытие.

Женщины мимолётно обменялись кинжально-острыми взглядами, но развивать конфликт не стали, потому что к ним подошёл Александров, держа руках папку с монтажными листами, и выглядел он так, словно мысленно продолжал двигать сцены и людей по площадке.

— Алексей, рад, что вы всё-таки выбрались. — Он пожал Штурмину руку и только затем заметил новые погоны. — И вижу, вас можно поздравить ещё с одним событием.

— Спасибо, Григорий Васильевич.

— Тогда сегодня у нас сразу два повода. Новая картина и ваше новое звание. Правда, за картину отвечаю я, а за капитана, к счастью, кто-то другой.

На этом военная тема закончилась. Александров знал, что Штурмин — офицер, Герой Советского Союза и временами надолго исчезает из Москвы. Сам Алексей никогда не рассказывал ему больше, а режиссёр, при всей природной любознательности, хорошо понимал, о чём спрашивать не следует.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели сцену в детском доме именно целиком, — продолжил Александров. — На съёмках вы видели только отдельные куски, а монтаж всё изменил. После скажете, что получилось. Не как военный, а как человек, который тогда был в павильоне и видел этих детей между дублями.

— Это могу.

— Вот и прекрасно. Мне особенно важно понять, где стало скучно. Только честно. Люди кино слишком любят друг друга и поэтому иногда врут из самых лучших побуждений.

— Гриша, ты сейчас о себе? — спросила Орлова.

Александров посмотрел на жену с выражением человека, который уже участвовал в этом споре и не собирался проигрывать его второй раз.

— Я никогда не вру о монтаже.

— Ты вчера двадцать минут доказывал, что эпизод нельзя сокращать, а вечером сам вырезал из него половину.

— Это не ложь, Люба. Это творческое развитие взглядов. Ты же знаешь, что даже если фильму много лет, всё равно при просмотре думаешь, вот это можно было сделать лучше, а вот это вообще воткнули зря. А вот тут я молодец.

В этот момент из дверей зала начали приглашать зрителей на места, и Алексей с некоторым облегчением двинулся следом за остальными.

— Не радуйся, — предупредила Целиковская. — После фильма ты от меня всё равно не отделаешься.

Штурмин предпочёл не уточнять, что именно она собирается делать дальше.

«Хозяйку детства» Алексей прежде видел только по частям: отдельные дубли, декорации, бесконечные повторения коротких сцен. Теперь разрозненные куски впервые стали одной историей.

Особенно хорошо получился детский дом. Александров не стал долго задерживать в кадре фотографии родных и заставлять детей плакать для зрителя. Снимки просто стояли на тумбочках и лежали возле подушек, кто-то всё ещё надеялся получить письмо, кто-то уже понимал больше, чем говорил вслух и именно эта сдержанность делала сцену тяжёлой.

Когда начались «Цветные сны», зал заметно оживился. Орлова на экране была совсем не той женщиной, которая полчаса назад смеялась в фойе над попытками Целиковской устроить личную жизнь знакомого капитана.

После финала свет зажёгся не сразу. Несколько секунд люди продолжали сидеть молча, затем раздались аплодисменты.

Расходиться никто не торопился. В фойе быстро образовались небольшие группы, кто-то уже спорил о монтаже, Орлову поздравляли, Александрова постоянно останавливали знакомые.

Сам режиссёр нашёл Штурмина минут через десять, и предупреждающе поднял руку.

— Теперь говорите. Только, пожалуйста, не начинайте с того, что всё прекрасно. Я таких отзывов сегодня ещё услышу достаточно.

Алексей не ответил сразу, действительно пытаясь сформулировать впечатление.

— Детский дом получился сильнее, чем я ожидал. Я бы там ничего не добавлял и особенно не стал бы усиливать фотографии. Сейчас они работают именно потому, что вы не заставляете зрителя смотреть на них по команде. В середине есть место, где мне стало немного длинно, но я не уверен, что это обязательно значит — резать. Получилась своеобразная пауза, что дало возможность зрителю выдохнуть.

Александров сразу заинтересовался.

— Вот это полезно. Покажете по монтажному листу, где именно почувствовали длину. Мне не нужен готовый совет, мне нужно место, где зритель начал выпадать.

Они ещё несколько минут поговорили о детях, песне и финале. Алексей отвечал просто как зритель, а Александров слушал именно то, ради чего и позвал его.

Режиссёра снова увели к очередной группе, и через несколько минут Целиковская появилась вновь.

На этот раз рядом с ней стояла другая. Стройная, белокурая девушка лет двадцати в облегающем вечернем платье глубокого синего цвета, отлично оттенявшем лёгкий загар, тонких шёлковых чулках на стройных ножках и изящных туфельках из синего сафьяна. Красивое лицо северного типа было едва тронуто косметикой; длинную шею украшало хорошее жемчужное колье, на тонких запястьях поблёскивали явно составлявшие с ним комплект браслеты. Весь ансамбль выглядел слишком законченным, чтобы быть случайным: московская дива из хорошей семьи, умеющая носить дорогие вещи и явно привыкшая к соответствующему кругу.

Алексей посмотрел сначала на неё, затем на Людмилу.

— Люда, остановись.

В его голосе вдруг прозвучало что-то такое, от чего Целиковская натуральным образом присела, а приведённая ею девушка слегка заметалась взглядом, словно прикидывая, где поблизости можно найти укрытие.

Понимая, что начатое знакомство всё-таки надо нормально закончить и девушка в затеях Людмилы не виновата, Алексей тут же приветливо улыбнулся и протянул руку.

— Алексей Штурмин.

Незнакомка быстро справилась со смущением и вложила ладонь в его руку.

— Вера Субботина. Не сердитесь на неё, товарищ капитан. Я думаю, Люда просто решила, что у неё появился новый общественный долг.

— Вот видишь, — немедленно отозвалась Целиковская. — И опять умная женщина всё поняла сама.

Алексей кивнул, но совсем негромко бросил:

— И хватит, Люда. Не превращай наше знакомство в плохой цирк.

На этот раз Целиковская поняла предупреждение правильно. Она подняла руки, признавая поражение, и через минуту действительно оставила их вдвоём.

После предпоказа Александров не собирался сразу отпускать гостей по домам. Ещё заранее был заказан отдельный ресторанный зал, куда пригласили почти всех, кто присутствовал на просмотре. Актёров, режиссёров, работников студии, несколько человек из Комитета по делам кинематографии и тех знакомых, которых сам Александров считал достаточно близкими к картине, чтобы продолжить вечер уже без официального обсуждения.

До ресторана Алексей добрался вместе с Верой и Целиковской, однако у самого входа Люда внезапно обнаружила среди приехавших каких-то старых знакомых и осталась разговаривать с ними на крыльце.

В зал Штурмин вошёл с Верой под руку.

Любовь Петровна заметила их почти сразу. Она сидела рядом с мужем, разговаривая с одним из режиссёров, но отвлеклась, проследила взглядом, как Алексей помогает своей спутнице снять лёгкую накидку, а затем встретилась глазами с вошедшей следом Целиковской.

Люда победно улыбнулась.

Орлова едва заметно покачала головой, однако тоже улыбнулась.

Алексей заметил этот обмен и решил, что сегодня проще ничего не спрашивать.

Александров поднялся им навстречу.

— Вера, теперь давайте познакомимся нормально. В Доме кино Люся успела назвать ваше имя, а дальше всё произошло с такой скоростью, что я даже не понял, откуда вы друг друга знаете.

Вера рассмеялась, бросив быстрый взгляд на Целиковскую.

— Со мной произошло примерно то же самое, Григорий Васильевич. Алексея мне представили так, словно поезд уже тронулся и на знакомство осталось секунд десять. Впрочем, дальше мы разобрались самостоятельно.

Последнюю фразу она произнесла совершенно невинно, но Людмила немедленно вмешалась:

— Вот именно. Поэтому мой метод и работает. Если вовремя отойти в сторону и не мешать людям, они иногда способны удивить даже меня.

Алексей повернулся к ней, и Люда, встретившись с ним глазами, благоразумно занялась салфеткой.

Орлова подвинула свободный стул рядом с собой.

— Вера Николавна, садитесь здесь. Я сегодня уже достаточно наслушалась Люсю и обещаю не выяснять, куда она вас ведёт и с какой целью.

— Любовь Петровна, вы представляете меня каким-то брачным агентом, — с укором сказала Целиковская.

— Нет, Люся. Брачный агент обычно берёт деньги и после этого успокаивается. Ты работаешь исключительно из любви к искусству и поэтому не знаешь где вовремя остановиться.

За столом рассмеялись. Вера села рядом с Орловой, Алексей устроился по другую сторону от неё, и вопрос о том, в каком качестве новая гостья оказалась на вечере, разрешился сам собой. Когда подходили новые знакомые, Штурмин представлял Веру сам; Александров обращался к ним обоим, Орлова то и дело втягивала девушку в разговор, и вскоре её уже никто не воспринимал как случайную знакомую Целиковской.

Стол был накрыт хорошо. Война никуда не исчезла, карточки тоже, но Москва к весне сорок третьего в этой войне уже жила значительно спокойнее и сытнее, чем год назад, а Александров к подобным вечерам подходил основательно. Никакого показного довоенного изобилия не было, зато на длинных тарелках лежали холодная рыба, язык, ветчина и птица; нашлось место для икры, грибов, солений и нескольких салатов. Позднее принесли судака, мясо с картофелем и дичь под соусом, происхождением которой Целиковская заинтересовалась настолько настойчиво, что официант с непроницаемым лицом сослался на заведующего кухней и поспешил к соседнему столу.

Кроме водки стояли грузинские красные и белые вина, на отдельном столике ждали своего времени несколько бутылок армянского коньяка. К чаю обещали кофе, пирожные и фрукты.

Вера проводила официанта взглядом и, чуть наклонившись к Алексею, заметила:

— По-моему, Григорий Васильевич выбрал совершенно правильный способ работы с критиками. После хорошего горячего человек значительно реже требует переснять половину картины.

Александров услышал её замечание и рассмеялся.

— Вера Николаевна, вы сильно недооцениваете кинематографическую критику. Настоящий принципиальный человек способен потребовать переснять половину картины и после третьего горячего. Именно поэтому коньяк пока стоит отдельно — это уже последний резерв режиссуры.

— Гриша, не раскрывай людям производственные секреты, — Орлова с улыбкой покачала головой. — Ещё решат, что все твои картины так и утверждаются.

— Если бы всё решалось бутылкой хорошего коньяка, Люба, я бы снимал по пять картин в год и давно завёл при студии собственный погреб.

Разговор тут же разошёлся по столу. Кто-то заметил, что режиссёров лучше кормить до просмотра, пока они ещё способны соглашаться с замечаниями, сценаристов — после, чтобы не испортили аппетит, а операторов вообще не следует подпускать к горячему, пока они не признают, что света на площадке было вполне достаточно.

Вера слушала, улыбаясь, и Александров, который до этого знал о ней только имя, воспользовался возникшей паузой.

— А вы сами чем занимаетесь, Вера Николаевна? Люся нас познакомила с такой скоростью, что я так и не успел ничего понять.

— Работаю в Совинформбюро в отделе переводов. В основном с иностранными материалами. Переводы, сообщения, всякая текущая работа. Иногда выезжаю с фронтовыми бригадами, когда нужен человек со знанием языков. С Людой мы как раз в одной такой поездке и познакомились.

Орлова сразу вспомнила:

— Так это о вас она рассказывала? Была какая-то история с немецкими листовками, над которыми вы просидели едва ли не полночи.

Вера повернулась к Людмиле и рассмеялась.

— Вот видите, Григорий Васильевич, ещё один недостаток знакомства через Люду: собственную биографию потом приходится узнавать от окружающих.

Вера рассмеялась и покачала головой.

— Люда, как обычно, всё немного украсила. Наши разведчики взяли курьера министерства пропаганды и там работы было часа на два. Просто она всё это время сидела рядом, мешала мне переводить и рассказывала совершенно посторонние истории.

— Я поддерживала человека морально, — возмутилась Целиковская. — Если бы не я, ты бы заснула над второй страницей.

Алексей слушал их, улыбаясь, и одновременно рассматривал Веру уже несколько иначе, чем в Доме кино.

Всё вместе занимало не больше нескольких секунд. Безукоризненный маникюр плохо сочетался с грубоватой кожей ладоней и старой мозолью на указательном пальце правой руки. Маленькая вечерняя сумочка оказалась заметно тяжелее, чем выглядела, а сама Вера обращалась с ней слишком привычно и ни разу не оставляла далеко от себя. Правая рука почти всё время оставалась свободной. К этому добавлялись хорошая реакция на окружающее и совершенно спокойное отношение к фамилии Штурмина — словно ещё до знакомства она прекрасно знала, кого именно сейчас подведёт к ней Целиковская.

Каждая мелочь отдельно ничего не значила, но вместе они составляли довольно занятную картину сотрудницы Совинформбюро.

Алексей сделал свой вывод и проверять его пока не собирался. Если человек хотел, чтобы его считали переводчицей, невежливо было мешать.

Тем временем Александров заинтересовался уже её работой.

— А кто решает, что именно из иностранных сообщений давать в печать? У вас ведь наверняка приходит в несколько раз больше того, что читатель затем видит в газете.

Вера чуть подумала, прежде чем ответить.

— Решаю не я, разумеется. Но проблема обычно даже не в количестве. Сообщение об одном и том же событии может прийти из Лондона, Стокгольма, Анкары и ещё через много других каналов, причём в каждом варианте окажется своя правда. Сначала приходится понять, что действительно произошло, и только после этого — что из полученного можно использовать и как всё это скомпоновать.

Александров заинтересованно подался вперёд.

— В кино примерно то же самое. Только у нас сначала снимают десять часов, а затем приходится делать вид, будто с самого начала собирались оставить полтора.

— Гриша, не рассказывай человеку устройство советского кинематографа, — вмешалась Орлова. — Она работает с информацией и ещё чего-нибудь поймёт неправильно.

Вера улыбнулась.

— Поздно, Любовь Петровна. После сегодняшнего просмотра я уже подозреваю, что режиссёрская профессия состоит главным образом в уничтожении результатов собственного труда.

— Вот видишь, — Орлова посмотрела на мужа. — Умный человек разобрался за один вечер.

Разговор естественно ушёл к фронтовым концертам, зарубежным газетам и тому, насколько странно иностранные корреспонденты иногда описывают советскую жизнь, почти не выезжая из Москвы. Вера рассказывала интересно, без желания демонстрировать собственную осведомлённость, и очень хорошо чувствовала границу, после которой вопрос становился слишком специальным.

Последнее Алексей тоже отметил.

Целиковская некоторое время наблюдала за ними, а затем наклонилась к Штурмину.

— Ну что? Ты уже перестал на меня сердиться?

По её голосу было ясно, что Люда заранее считает себя победительницей.

— Я просил тебя только не превращать знакомство в цирк. С самим знакомством, как видишь, никаких проблем нет.

— Это практически благодарность.

Прежде чем он успел что-либо добавить, Целиковская с довольным видом вернулась к своему бокалу.

Вера услышала разговор и бросила на Алексея короткий взгляд.

Штурмин улыбнулся ей совершенно беззаботно, и на какое-то мгновение ему показалось, что девушка пытается понять, относится ли эта улыбка только к выходке Люды или он уже успел заметить что-нибудь ещё.

Ближе к полуночи общий вечер начал понемногу распадаться. Кто-то утром должен был быть на студии, у кого-то намечались репетиции, несколько гостей просто устали. Люди по одному подходили к Александрову и Орловой, благодарили за приглашение, ещё раз поздравляли с картиной и отправлялись в гардероб.

Алексей уже собирался спросить у Веры, куда её отвезти, когда Григорий Васильевич остановился рядом с ними.

— Вы ведь сейчас не собираетесь домой? Мы едем к нам на дачу. Останется человек восемь или десять, уже совсем свои. Никаких официальных обсуждений, никаких речей. Просто посидим нормально.

Вера посмотрела на Штурмина, оставляя решение ему.

— Если Вера Николаевна не возражает, я тоже причин отказываться не вижу.

— Я с удовольствием.

Орлова, услышав их, сразу вмешалась:

— Вот и прекрасно. Тогда вопрос решён. А Люсю даже спрашивать бессмысленно — она уже двадцать минут всем сообщает, что тоже едет.

— Сергей сегодня дежурит, — объяснила появившаяся рядом Целиковская. — Поэтому до утра я совершенно свободная женщина. Исключительно в бытовом смысле, Лёша, не смотри так.

— Я ничего не сказал.

— Именно поэтому и приходится объяснять заранее.

Вера рассмеялась, и Алексей помог ей надеть накидку. Через несколько минут они вместе вышли к машинам.

На даче у Александровых окончательно исчезло всё, что ещё напоминало официальный вечер. Гостей осталось немного, мужчины сняли пиджаки, женщины устроились кто в креслах, кто на диванах, на большом столе появились холодное мясо, птица, сыр, рыба, грибы, солёные огурцы, пироги и фрукты; рядом стояли кофе, чай, вино и уже открытый коньяк. Никто не собирался ужинать второй раз, но для компании, рассчитывавшей просидеть до утра, еда была совершенно естественной частью вечера.

Вера устроилась рядом с Алексеем на широком диване и уже не пыталась сохранять безукоризненную светскую позу, с которой появилась в Доме кино. Туфли давно стояли под креслом, одна нога была подобрана под себя, жемчужное колье она убрала в сумочку, а браслеты оставила.

За ресторанным столом она успела понять, что Штурмин заметил гораздо больше, чем должен был заметить обычный мужчина при первом знакомстве и насколько именно — оставалось непонятным. Сам он неудобных вопросов не задавал, на противоречиях не ловил и вообще никак не давал понять, далеко ли зашли его подозрения. Просто разговаривал с ней, улыбался, помогал садиться в машину и вёл себя так, словно всё происходящее устраивало его совершенно искренне.

Если это тоже была игра, то играл он значительно лучше, чем ей хотелось бы и чем её предупреждали в процессе подготовки контакта.

Ближе к двум часам Александров, уже заметно повеселевший после коньяка, вспомнил о том, что Целиковская успела рассказать ещё в ресторане.

— Алексей, Люся утверждает, что у тебя опять появились новые песни. Я сначала не поверил, потому что после прошлого раза рассчитывал хотя бы несколько месяцев спокойно пожить со старым репертуаром.

Штурмин недоумённо посмотрел на Целиковскую.

Та сидела возле Орловой и даже не попыталась сделать невинное лицо.

— Не смотри на меня так. Я только сказала, что слышала что-то новое. Всё остальное Григорий Васильевич придумал сам.

— Люся никогда не говорит «только», — заметила Орлова, устраиваясь удобнее в кресле. — Если начала рассказывать, через пять минут уже знает весь дом.

Александров снял со стены гитару и протянул её Алексею.

— Вот инструмент. Поэтому все технические препятствия устранены.

— Григорий Васильевич, вы прекрасно понимаете, что после двух часов ночи и хорошего коньяка люди готовы слушать практически что угодно.

— Именно поэтому публика сейчас идеальная.

Кто-то засмеялся, Целиковская начала аплодировать, к ней присоединились остальные, и Алексей понял, что сопротивление потребует значительно больше сил, чем несколько песен.

Он взял гитару, проверил строй и, уже устраиваясь на стуле, посмотрел на стоявший у стены рояль.

— А за рояль кто-нибудь сядет?

Желающих нашлось сразу двое. После короткого спора место уступили одному из гостей Александрова, уже несколько раз за вечер игравшему для компании. Мужчина сел, внимательно послушал начало, которое Алексей негромко показал ему на гитаре, и почти сразу кивнул:

— Понял. Начинайте, дальше подберу.

Первой Алексей назвал «Вальс-Бостон».

Гитара начала одна, но уже через несколько тактов к ней осторожно присоединился рояль. Пианист сперва только поддерживал гармонию, почти не вмешиваясь в рисунок песни, затем почувствовал мелодию и добавил мягкую, хорошо ложившуюся под голос партию. Получилось неожиданно хорошо, и разговоры в комнате постепенно стихли; даже Целиковская перестала что-то шептать Орловой.

Вера сначала наблюдала за происходящим просто с любопытством.

Она уже знала, что Штурмин умеет значительно больше, чем следовало ожидать по его официальной биографии, и потому ещё одна грань сама по себе мало что меняла. Однако через минуту Вера обнаружила, что перестала рассматривать его как человека, которого должна была защищать.

Алексей пел спокойно, без эстрадной манеры и без желания непременно понравиться слушателям. Несколько раз поднимал глаза от гитары и смотрел прямо на неё — недолго, без подчёркнутой многозначительности, но достаточно часто, чтобы Вера перестала считать это случайностью.

Когда последний аккорд затих, Орлова первой нарушила короткую паузу:

— Чудо какое…

Пианист всё ещё держал руки на клавишах и повернулся к Алексею с горящими глазами, как адепт увидевший гуру зависшим в воздухе.

— Ещё что-нибудь есть?

— Есть.

Штурмин начал отбивать пальцами ритм по деке, задавая темп.

— «Девочка с Карибских берегов».

Название сразу вызвало некоторое оживление. Кто-то заметил, что Карибское море для Москвы сейчас звучит почти неприлично, кто-то захотел узнать, когда сам Штурмин успел там побывать, но Алексей только улыбнулся и продолжил вступление. Пианист несколько секунд слушал, затем поймал гармонию и вошёл уже без подсказки.

Эта песня оказалась совсем другой — лёгкой, чуть насмешливой и куда более личной.

На этот раз Вера почти сразу поняла, кому именно её поют, потому что в зимней Москве, крепкий южный загар не скрыть.

Сначала захотелось отвести глаза, просто из привычки не позволять собеседнику слишком легко видеть реакцию. Вместо этого она продолжила смотреть на Алексея и вскоре поняла, что служебная часть происходящего начала её понемногу злить, и мешать, словно заноза.

Она прекрасно знала, зачем её так тщательно свели с Целиковской, зачем она оказалась в Доме кино и почему теперь сидит на даче у Александровых рядом со Штурминым. Всё было разумно, заранее продумано и имело совершенно определённую цель.

Но никто не приказывал ей находить его привлекательным, никто не приказывал замечать ловкость рук на гитарном грифе, спокойную уверенность, с которой он держался в совершенно чужой ему артистической компании, или ловить себя на совсем уже неслужебной мысли, что с этим мужчиной она легла бы в постель без всяких распоряжений начальства и получила бы от этого немалое удовольствие.

Мысль оказалась настолько горячей и неожиданно ясной, что Вера медленно подняла бокал и сделала глоток, хотя пить совсем не хотелось.

На другом конце комнаты Целиковская поймала её взгляд и довольно улыбнулась, но Вера в ответ посмотрела на Люду так, что та немедленно заинтересовалась разговором Орловой с соседом.

После второй песни пианист уже явно вошёл во вкус.

— Ещё! Теперь я хотя бы приблизительно понимаю, что от вас ожидать.

Алексей усмехнулся.

— Не уверен.

Он несколько секунд перебирал струны, затем посмотрел на пианиста.

— Здесь попроще. Сначала послушайте и не торопитесь за мной.

Пальцы начали отбивать спокойный ритм, в котором Вере почти сразу послышалась кавалерийская рысь. Первые такты «Под зарю вечернюю» Алексей сыграл один и без голоса, а чуть позже запел, вполне в стиле казачьих песен Дона.

Вера перестала улыбаться почти с первых нот потому что в песне оказалось нечто очень личное для неё.

По отцовской линии семья происходила из донских казаков. Отец родился под Новочеркасском, дед до революции служил в казачьих частях и дослужился до полковника, а позднее старательно вычищал этот факт из собственной биографии. Дома, однако, происхождение семьи никуда не исчезло. В детстве Вера слышала казачьи песни от бабушки, позднее — от отца, обычно в те редкие вечера, когда он позволял себе вспомнить прежнюю жизнь.

Сама она об этом почти никогда не рассказывала, и Штурмин точно не мог об этом знать. Но Алексей явно пел для неё и смотрел на неё.

После первой песни, это ещё можно было принять за совпадение, после второй — за совершенно откровенное ухаживание, но третья коснулась совсем других струн в душе.

Вера вспомнила его взгляд за ресторанным столом, собственные руки, тяжёлую от пистолета сумочку и ту лёгкую, почти насмешливую улыбку, с которой он несколько раз смотрел на неё после разговора о Совинформбюро.

Неужели и это? Откуда, чёрт возьми?

К концу песни она уже почти не слышала остальных. Пианист очень точно почувствовал настроение и в последних тактах почти совсем убрал рояль, оставив голос и гитару, а затем одной тихой последовательностью аккордов поддержал окончание.

Несколько секунд в комнате было совершенно тихо.

Алексей положил ладонь на струны.

— Всё. На сегодня достаточно.

Сразу заговорили несколько человек. Орлова потребовала когда-нибудь снова исполнить последнюю песню, Александров что-то спросил у пианиста, Целиковская уже явно собиралась добиваться продолжения, но Вера почти не слушала.

Когда Штурмин вернулся на диван, она немного подвинулась, освобождая ему место.

— Алексей…

Он сел рядом и посмотрел на неё с совершенно невинным выражением.

— Да?

Вера очень хотела спросить, откуда он знает, но не спросила. Она только вздохнула и чуть улыбнулась.

— Ничего. Хорошо поёшь.

— Спасибо.

По его глазам было совершенно ясно: понял он значительно больше, чем собирался показывать.

Вера взяла бокал и впервые с полной ясностью осознала, что задание по охране ценного специалиста начинает приобретать совершенно неслужебный характер и, что было гораздо хуже, её это ничуть не огорчало.