На ваш запрос по форме 14-А G имеем честь сообщить что службой внешнего мониторинга фиксируются интенсивные переговоры между базовыми акторами так называемого «Большого Экономического Совета» США, Великобритании, Вишистского правительства Франции, некоторых представителей Германского капитала, Японии и Швеции, представляющей страны Северной Европы.

Предметом контактов и главным вопросом, обсуждаемым в ходе консультаций, стал вопрос послевоенного устройства Европы, и судьба Британских колоний, как тема глобального переустройства самой Великобритании.

Общим местом в переговорах стало мнение о всемерном урезании будущих требований России о территориальных претензиях и репарациях, чтобы всемерно затруднить восстановление промышленного потенциала СССР.

Private archive of the Pinkerton Agency, volume 48, article 209. February 2, 1943.

Лондон.

Энтони де Ротшильд закончил читать последнюю страницу доклада и не сразу положил её на стол.

В кабинете в Нью-Корте находились трое. Управляющий, занимавшийся промышленными клиентами банка, принёс сведения о реакции германских компаний и швейцарских банков, второй сотрудник следил за военными заказами и государственными контрактами, а третий, уже много лет работавший с континентальной Европой, собрал всё, что удалось получить о налёте на ставку Гитлера возле Винницы.

Информации было много, но достоверной — значительно меньше. Однако фактура события сомнений не вызывала. Советские бомбардировщики атаковали ставку Гитлера на оккупированной территории — «Вервольф». Самого Гитлера там не оказалось, но одно из капитальных защищённых сооружений было уничтожено полностью, а второе повреждено настолько тяжело, что немцы отказались от восстановления Ставки в целом. После налёта инженерные службы рейха получили распоряжение проверить другие подземные командные пункты и защищённые сооружения, такие как объект «Польте» «Ольга» и другие.

Ротшильд снова взял фотографию.

— Мы уверены, что бомба прошла бетон?

Сидевший напротив Харрис, отвечавший за немецкое направление, покачал головой.

— Я бы не употреблял слово «уверены», сэр. У нас нет исходного заключения. Есть два пересказа, причём один пришёл через Швейцарию, второй через Стокгольм. Но оба источника говорят примерно об одном: взрыв произошёл не на поверхности. Немецкие инженеры пытаются понять, каким образом русские заставили столь тяжёлый боеприпас проникнуть внутрь сооружения до детонации.

— Толщина перекрытий?

— Два — три метра, сэр. Над верхним, седьмым этажом на железобетонное перекрытие они положили бронированные листы, а сверху — три слоя брёвен мореного дуба (продольный накат, поперечный и снова продольный), скреплённые скобами[3]. Далее слои песка, глины для повышения водонепроницаемости и чернозёма, на который были высажены деревья. Но хочу отметить, «Вервольф» — не самое мощное фортификационное сооружение Германии. Если вы хотите понять, способно ли новое оружие русских уничтожить любой глубокий бункер, имеющейся информации недостаточно.

Энтони положил фотографию перед собой.

— Я хочу понять другое. До какой глубины русские уже научились добираться и знают ли они сами предел.

Управляющий по промышленным делам, Томас Хейл, некоторое время молчал, затем осторожно заметил:

— Даже если предел значительно меньше, чем предполагают сейчас немцы, практический результат всё равно впечатляет. Большинство армейских командных пунктов не строят как сделали «Вервольф». Генерал должен иметь возможность командовать войсками, а не жить в шахте.

— Именно.

Ротшильд поднялся и подошёл к окну.

Во дворе Нью-Корта шла обычная работа. Люди входили и выходили из здания, курьеры приносили пакеты, у ворот остановилась машина. Война изменила Лондон, но не отменила банковских часов, счетов, контрактов и телеграмм.

— Мы всё время смотрим не туда и не так, — произнёс он наконец.

Харрис вопросительно поднял голову.

— На бомбу?

— На войну вообще.

Ротшильд повернулся к столу и медленно прошёл обратно.

— Мы привыкли считать, что у войны существует определённая география. Солдат погибает в траншее, командир дивизии рискует меньше, командующий армией ещё меньше. Чем выше человек поднимается по цепочке управления, тем дальше он находится от непосредственного боя. Его можно убить случайным налётом, можно устроить диверсию, но это исключения. Поэтому штабы уводят в тыл, строят убежища, охраняют дороги, и вероятность потери высшего командования становится приемлемой.

Хейл понял его первым.

— А русские одновременно разрушают оба условия.

— Именно это они и делают. Их диверсионные группы добираются туда, куда раньше считалось почти невозможным добраться наземным путём. Теперь появляется ещё и авиационный боеприпас, против которого трёхметрового бетонного купола недостаточно.

Ротшильд снова сел, но доклад уже не смотрел.

— Представьте немецкого генерала через полгода, если русские продолжат в том же направлении. Он знает, что передовая опасна, поэтому переносит штаб на двадцать или пятьдесят километров в тыл. Это не помогает от диверсионной группы. Он усиливает охрану и уходит под землю. Теперь выясняется, что ни бетон, ни толстые перекрытия тоже не дают прежней гарантии. После этого приходится либо уходить ещё глубже, либо дальше от фронта. В обоих случаях критически ухудшается управление.

Харрис задумчиво провёл пальцем по краю фотографии.

— Вы полагаете, это способно изменить организацию штабов?

— Я полагаю, это уже её меняет. Немцы проверяют остальные ставки не из любопытства.

Он ненадолго замолчал.

— Но меня больше интересует то, что будет после войны.

Теперь сотрудники смотрели на него особенно внимательно.

— После войны, сэр? — переспросил Хейл.

— Эта бомба не исчезнет вместе с Гитлером, Томас. Как и люди, которые научились проникать в хорошо охраняемые штабы. До сих пор правительства, банки, промышленники, командование исходили из одного и того же простого предположения: если ситуация становится совсем плохой, наиболее важных людей можно спрятать. Для этого строят защищённые помещения, резервные центры управления, хранилища в скале. Швейцарцы ушли в этом значительно дальше немецкой полевой ставки. Но кто из нас знает, насколько глубоко проходит новая русская бомба?

Никто не ответил.

Харрис наконец заметил:

— Швейцарские сооружения всё-таки совсем другого класса.

— Разумеется. И я предпочёл бы, чтобы они такими и оставались. Но ещё неделю назад немцы тоже были уверены, что толщина их бетона имеет значение. Теперь они измеряют диаметр и глубину воронки и собирают обломки.

Ротшильд взял карандаш, некоторое время вертел его в пальцах и продолжил уже спокойнее:

— Не надо делать из русских волшебников. Возможно, таких бомб у них три. Возможно, удачное попадание получилось случайно. Может быть, более серьёзное перекрытие остановит боеприпас. Всё это возможно. Но если существует хотя бы вероятность, что они нашли работоспособный принцип, нам следует знать о нём значительно больше.

Хейл посмотрел на Харриса.

— Правительство этим уже занимается.

— Несомненно, — согласился Ротшильд. — И именно поэтому я не собираюсь просить правительство рассказывать нам результаты своей разведки. У нас есть собственный путь.

Харрис насторожился.

— Москва?

— Москва.

На несколько секунд в кабинете стало тихо.

Хейл первым покачал головой.

— Просто послать человека и попросить показать новую бомбу бессмысленно сэр. Его даже не впустят на порог.

— Поэтому он и не должен просить показать бомбу.

Ротшильд придвинул к себе чистый лист.

— Что Советский Союз сейчас хочет купить на Западе и получает с наибольшим трудом, или вообще не получает?

Хейл задумался. Вопрос находился уже полностью в его области.

— Практически всё промышленное оборудование идёт с задержками. Американцы поставляют много станков, британцы тоже, но позиции точного и высокоточного оборудования постоянно сталкиваются с приоритетами нашей собственной промышленности. Особенно тяжело обстоят дела с инструментальным производством, точной шлифовкой, расточкой и измерительной техникой. За хорошими координатно-расточными станками очередь существует и без русских.

— Если убрать обычную очередь?

Хейл посмотрел на него уже с интересом.

— Тогда предложение станет выглядеть совершенно другим. Но для этого придётся договариваться не с одним заводом. Потребуются экспортные разрешения, распределение производства, возможно, американские комплектующие. И часть оборудования раньше конца года всё равно никто не изготовит, если конечно мы не хотим залезть в наши кладовые.

— Я не спрашивал, легко ли это сделать. Я спросил, будет ли Москва заинтересована.

— Будет, — после короткого раздумья подтвердил Хейл. — Особенно если не продавать отдельные машины, а предложить комплектное оснащение инструментального завода: высокоточные станки, измерительное хозяйство, инструментальное производство, оптику, калибры. Тогда речь пойдёт не о нескольких дефицитных единицах, а о возможности самим расширить выпуск точного оборудования.

Ротшильд слегка улыбнулся.

— И вот теперь у нас появляется предмет переговоров.

Харрис, до этого слушавший молча, нахмурился.

— И что мы хотим получить взамен? Если сказать это прямо, русские мгновенно поймут причину внезапной щедрости.

— Поэтому ничего подобного в контракте не будет.

Энтони говорил совершенно спокойно.

— Мы продаём оборудование. Они платят за него. Представитель банка приезжает обсуждать финансирование, сроки, транспорт, страхование, лицензии, поставщиков. Он знакомится с людьми Наркомвнешторга, промышленности, возможно, с техническими специалистами, которым предстоит принимать оборудование. Он слушает. Задаёт разумные вопросы. Если разговор когда-нибудь сам дойдёт до новых советских разработок, тем лучше. Если не дойдёт, у нас всё равно останутся хорошие контакты. Ну а если русские дадут настоящую цену, то возможно и контракт.

Харрис усмехнулся.

— Очень дорогой способ завести знакомых.

— Хорошие знакомства часто обходятся дороже.

Хейл уже делал пометки.

— Валюта платежей? Советское золото?

Ротшильд немного подумал.

— Золото примем, если они захотят платить золотом. Но не делайте из этого условие. Нам нужен привлекательный пакет, а не попытка выжать из Москвы максимальную прибыль посреди войны. Посмотрите вариант кредита с государственными гарантиями, часть оплаты после поставки. Если понадобится участие Казначейства, выясните условия до того, как предложение уйдёт русским.

Хейл поднял глаза.

— То есть маржа вас сейчас не особенно беспокоит?

— Маржа должна быть приличной, иначе Москва сразу станет искать, где спрятан крючок. Но заработать на этом контракте какие-нибудь пару десятков миллионов фунтов не является нашей главной задачей.

Он сделал паузу и добавил:

— Особенно если благодаря этим миллионам мы так и не узнаем, способна ли русская бомба пройти десять метров скальных пород над нашим хранилищем в Швейцарии.

После этих слов никто уже не улыбался.

Харрис закрыл папку с немецкими материалами, и с вопросом посмотрел на Энтони, а тот мгновенно поняв суть затруднений своего человека кивнул.

— Подберите человека, понимающего в промышленном оборудовании достаточно хорошо, чтобы инженер не счёл его банкиром, выучившим каталог по дороге в аэропорт. И достаточно сведущим в искусстве вербовки, чтобы не задавать вопрос раньше, чем собеседник захочет на него ответить.

Хейл задумался.

— Фредерик Моррис — отличный кандидат. До банка работал с промышленным финансированием, знает станкостроительные фирмы в Ковентри и Манчестере, был в России до войны.

Ротшильд вспомнил человека и кивнул.

— Хороший специалист. Помню его по контракту в Намибе. Подготовьте его. Но сначала покажите мне предложение для Москвы. Оно должно быть настоящим. Если русские согласятся завтра, мы должны иметь хотя бы теоретическую возможность выполнить то, что обещали.

Хейл собрал бумаги.

— Комплектный завод, высокоточное оборудование, измерительное хозяйство, финансирование. Сделаю предварительную схему к утру.

— Не к утру. Сделайте нормально. У русских хватает людей, способных отличить серьёзное предложение от приманки.

Когда сотрудники ушли, Энтони ещё некоторое время сидел один.

На столе оставалась фотография разрушенного бетонного сооружения под Винницей.

Он снова посмотрел на неё и придвинул ближе, склоняясь над фото.

Не бомба беспокоила его больше всего.

До сих пор почти каждая система власти строилась с предположением, что верхний этаж можно защитить лучше нижнего. Солдату давали окоп, генералу — бункер, правительству — ещё более глубокий бункер. Различалась толщина бетона, но сам принцип оставался неизменным.

А русские сломали сам принцип.

В тот же день совершенно другой доклад о Виннице лежал на столе у Стюарта Мензиса.

Начальник Секретной разведывательной службы прочитал его заранее и теперь слушал сотрудника технического отдела, который пытался осторожно отделить известное от предположений.

— Если германское заключение передано нам без серьёзных искажений, — объяснял тот, — русские использовали проникающий авиационный боеприпас весьма значительной мощности. Мы пока не можем сказать, что именно обеспечило проход через защиту и насколько результат повторяем. Но немцы отнеслись к угрозе достаточно серьёзно, чтобы начать проверку других командных сооружений.

Мензис перелистнул несколько страниц.

— Меня больше заинтересовала эта строка. Вы считаете, что Винница была не первым применением?

Сотрудник осторожно кивнул.

— Есть несколько сообщений с русского фронта о необычных разрушениях укреплений. Раньше они не складывались в единое целое. После Винницы аналитики посмотрели на них ещё раз. Ничего доказанного, но возможно, советские инженеры испытывали разные специальные боеприпасы уже несколько месяцев.

Рядом сидел подполковник Ричард Хейворд, которому до начала войны приходилось работать в Восточной Европе. Он не вмешивался, пока Мензис не повернулся к нему.

— Через две недели вы едете в Москву.

Хейворд не удивился. Его уже предупредили, что готовится назначение, хотя задачи до сих пор не называли.

— Под дипломатическим прикрытием?

— Да. Посольство получит все необходимые бумаги, а вы получите агриман Фрин-офиса. Официально вы будете заниматься обменом военной информацией и рядом технических вопросов. Это не должно выглядеть необычно: сейчас между нами и русскими достаточно дел, чтобы ещё один офицер никого не удивил.

Мензис закрыл доклад.

— Меня интересует не сама бомба как кусок металла. Даже если вам каким-то чудом предложат посмотреть на неё, вы вряд ли сможете вынести из комнаты достаточно, чтобы построить такую же. Нам нужно понять систему. Кто ставит задачу, где проходят испытания, какие учреждения участвуют, насколько быстро опытное изделие превращается в серийное.

Хейворд задумался.

— Я уверен, сэр, что русские подобные сведения охраняют значительно лучше, чем обычную военную информацию. После начала войны они стали немного более открытыми с нами, но только там, где сами видят прямую пользу.

— Я не рассчитываю на их внезапную откровенность, но считаю, что вправе рассчитывать на ваш профессионализм.

Мензис говорил без раздражения. Он хорошо понимал, куда отправляет офицера.

— Не пытайтесь покупать секреты в первый месяц и не ищите человека, готового вынести чертёж под пальто. НКВД именно этого от вас и будет ждать. Сначала разберитесь, кто с кем разговаривает. Какие фамилии повторяются рядом с новыми образцами, какие заводы неожиданно получают особый приоритет, и кто из военных присутствует на испытаниях.

Хейворд перелистнул лежавшую перед ним справку.

— В материалах несколько раз появляется Генеральный штаб. И одна группа специального назначения.

— Я видел.

— Та самая, о которой немцы уже некоторое время собирают сведения?

Мензис посмотрел на него поверх очков.

— Именно поэтому меня интересует связь. Возможно, никакой связи нет. Возможно, несколько немецких аналитиков просто пытаются объяснить собственные неприятности одной фамилией. Немцы вообще склонны ко всякой дешёвой мистике. Не привозите мне красивую теорию. Привезите факты, из которых её можно либо построить, либо выбросить.

Хейворд закрыл папку.

— Полагаю, сэр, после войны всё это станет ещё важнее.

Мензис некоторое время молчал.

— После войны многое станет важнее. Сейчас Советский Союз наш союзник, уничтожающий германскую армию в таких количествах, какие весьма устраивают Его Величество и правительство. Никаких причин мешать русским делать эту работу у нас нет. — Он откинулся в кресле. — Но союз во время войны не является обещанием одинаковых интересов после неё. Москва это понимает не хуже Лондона. Когда Германия перестанет быть общей угрозой, старые противоречия никуда не исчезнут, а к ним наверняка добавятся новые. Поэтому мне хотелось бы встретить тот день, имея представление о том, каким оружием располагает Советский Союз.

Хейворд кивнул.

— В таком случае вопрос не только в противобункерной бомбе.

— Разумеется, не только в ней. Она просто заставила нас внимательнее посмотреть на всё остальное.

Мензис передал ему отдельную тонкую папку.

— Внутри то, что аналитики пока условно называют «В-припасом», от имени этого русского городка Винницы. Название временное и за пределами службы употребляться не должно. Там же сведения о других советских разработках, которые могут иметь с ним общих людей или общую производственную базу.

Хейворд взял папку, но не открыл.

— Каким должен быть результат моей поездки?

Мензис ответил не сразу.

— Через три месяца я хочу понимать, случайность ли Винница. Если не случайность, то насколько далеко русские продвинулись и почему они движутся так быстро. Не технический рисунок одной бомбы, а механизм, который производит такие вещи.

Он взглянул на часы и добавил:

— И постарайтесь не попасться. Отношения с Москвой сейчас слишком важны, чтобы портить их из-за грубых ошибок разведки.

Хейворд поднялся.

— Да, сэр.

У двери Мензис остановил его ещё одной фразой:

— И исходите из того, что мы не единственные заинтересовались этой историей. После Винницы в Москве скоро станет значительно больше иностранцев, желающих обсуждать с русскими промышленность, торговлю и техническое сотрудничество.

Хейворд обернулся.

— Американцы?

— Не только.

На этом Мензис вернулся к следующей папке.

Учебный центр

Март 1943 года

Капитан Орехов увидел человека в немецкой форме слишком поздно.

До условного штаба оставалось метров сорок. Его группа прошла лесом почти два километра, обошла наблюдательный пост и теперь двигалась вдоль неглубокой канавы, готовясь к последнему броску.

Справа мелькнул человек.

Орехов успел повернуть автомат, но почти одновременно почувствовал два несильных удара в грудь. На гимнастёрке расплылись синие пятна.

Ещё несколько хлопков прозвучали левее. Сержант впереди получил отметину на плече, а в канаву между тремя разведчиками упала небольшая чёрная граната.

Она хлопнула значительно тише боевой и разбросала вокруг россыпь лёгких шариков с краской.

Из кустов вышел Гарсиа.

— На вашем месте я бы дальше уже не наступал, товарищ капитан, — сказал он, рассматривая два пятна на груди Орехова. — Вы меня успели ранить в руку, а я вас, похоже, убил. Остальным тоже досталось.

Сержант недовольно посмотрел на собственную гимнастёрку.

— Из настоящего автомата так легко стрелять не получится. У этой штуки отдачи почти нет.

Подошедший Восканян услышал замечание и спокойно возразил:

— Поэтому завтра вы снова пойдёте на стрельбище с боевым оружием. Сегодня нас интересует другое: заметили ли вы противника вовремя, правильно ли использовали укрытие и успели ли вообще открыть огонь. Человека справа вы не заметили, а это уже не зависит от отдачи.

Тихонов остановился возле канавы и показал на узкую заросшую ложбину.

— Причём проход вам был виден заранее. Вы заметили следы, но решили, что они остались от предыдущей группы. После этого увидели крышу штаба и начали смотреть только на неё. На настоящем выходе объяснение тоже всегда найдётся, но пуля от этого в сторону не уйдёт.

Орехов ещё раз посмотрел на синюю краску и нехотя усмехнулся.

— С этим, конечно, спорить трудно.

Именно ради этого странное оружие и появилось на полигоне.

Ещё в феврале в Разведывательном управлении решили, что использовать группу Тихонова исключительно для очередных рейдов становится расточительством. К летней кампании требовалось резко увеличить количество хорошо подготовленных групп армейской разведки, а вместе с ними распространить то, что «Волкодавы» уже успели проверить на практике.

Группу сняли с обычных выходов и превратили в ядро учебного центра под Москвой.

Тихонов сначала отнёсся к решению без восторга, но спорить перестал, когда увидел расчёт: одна группа могла выполнить одну операцию, а те же люди в качестве инструкторов за несколько месяцев успевали подготовить десятки других.

На полигоне были стрельбище, лесной участок, старая деревня, сапёрное поле и несколько учебных зданий. Сюда начали присылать уже сформированные разведывательные группы с фронтов и армий, чтобы за несколько недель довести их подготовку до единого уровня.

Обязанности внутри «Волкодавов» распределили почти так же, как когда-то при формировании самой группы.

Сулакшин вёл связь: малые радиостанции, резервные частоты, короткие сеансы, типы антенн и работу при потере основного аппарата. Копытин отвечал за инженерное дело и новые направленные мины. Гарсиа занимался ближним боем, скрытным проникновением и действиями внутри зданий. Восканян — наблюдением и стрельбой. Ласкин — пулемётами, миномётами и взаимодействием с огневой поддержкой. Катерина учила останавливать кровотечение, накладывать повязки и эвакуировать раненого так, чтобы тот действительно дожил до врача.

Штурмин занимался общей тактикой малой группы и заключительными двусторонними занятиями.

Именно на них быстро обнаружилась старая проблема.

Холостые патроны давали шум, но не позволяли понять, кто в кого действительно попал. Посредники объявляли бойца убитым, а тот был уверен, что успел выстрелить первым. После занятия начинались бесконечные споры.

Алексей предложил решить вопрос проще.

Первую небольшую партию учебных автоматов изготовили на московском предприятии, работавшем с пластмассой и до войны выпускавшем в том числе несложные гражданские изделия. После войны их переориентировали на военную продукцию, и изготовить пару десятков имитаций ППС для них не составило труда. Оружие стреляло лёгкими пустотелыми шариками с красящим составом. Энергии хватало, чтобы попадание ощущалось и оставляло заметное пятно на одежде, но не причиняло серьёзной травмы. На занятиях обязательно использовали защитные очки.

Инженеры предприятия потребовали только общую постановку задачи, а конструкцию довели заводские специалисты.

Следом появилась учебная граната и Копытин сам настоял на ней после первых занятий, потому что деревянная болванка, брошенная в комнату, снова возвращала всех к спору с посредником. Новая граната при срабатывании разбрасывала те же красящие шарики и сразу показывала, кто действительно попал под её взрыв.

Настоящую осколочную гранату она, конечно, не воспроизводила и не должна была. Для обращения с боевыми гранатами существовал отдельный курс. Здесь проверяли тактику.

Первые группы встретили учебные автоматы смехом, но обычно смех заканчивался после первого двустороннего боя.

Орехов как раз закончил такой бой.

После его условной гибели командование принял сержант. Он отвёл людей из-под огня, обошёл Гарсиа и всё-таки вывел оставшихся к зданию штаба. Там группу встретил Ласкин, но разведчики не полезли второй раз через простреливаемый двор, а нашли проход через соседнее строение и вошли с другой стороны.

Разбор Тихонов проводил прямо возле дома.

— После потери командира группа не рассыпалась, связь сохранили, второй раз под тот же огонь не полезли. Это хорошо, — сказал он, обращаясь ко всем сразу. — Плохо другое: пока капитан Орехов видел перед собой объект, он перестал видеть остальную местность. На войне штаб противника не обязан защищать себя только спереди.

Орехов кивнул и скосил взгляд на собственную гимнастёрку, где остались синие пятна от шариков.

— Теперь запомню.

Штурмин поднял лежавший рядом учебный автомат.

— Вот для этого он и нужен. Стрелять он вас не научит, для этого есть боевое оружие. Но если человек говорит, что успел спрятаться, а у него на спине три синих пятна, обсуждение обычно получается гораздо короче.

Несколько разведчиков засмеялись.

Копытин показал использованную гранату.

— С помещениями то же самое. Раньше человек прятался за табуреткой и после занятия доказывал, что настоящий осколок его не достал. Теперь хотя бы видно, куда действительно прилетело.

— А гранату это всё равно не заменяет, — заметил Орехов.

— И не должно, — спокойно ответил Копытин. — Она заменяет спор.

К середине марта учебный центр уже работал постоянно.

Одновременно на полигоне находились несколько групп: одни занимались связью, другие проходили инженерный участок или стрельбище, третьи уходили на ночные маршруты. Заключением курса становилась полноценная задача, в которой заранее не сообщали ни точное расположение объекта, ни силы охраны, ни то, какие неприятности приготовили инструкторы.

Радиостанция могла условно выйти из строя. Один из бойцов неожиданно получал карточку ранения от Гореловой. На привычном маршруте появлялся патруль. Документы могли оказаться не там, где их ожидали найти.

Тихонов особенно следил, чтобы занятия не превращались в цирк с сюрпризами.

— Мы не соревнуемся с людьми в хитрости, — объяснил он инструкторам. — Если они ошиблись, должны понимать почему. А если всё сделали правильно, пусть выполняют задачу. Нам нужны разведчики, а не люди, привыкшие ждать подвоха за каждым деревом.

Постепенно менялась и материальная часть армейской разведки.

Небольшие радиостанции уже выпускались крупными сериями прежде всего для специальных и разведывательных подразделений, автоматы с глушителями пока оставались относительно дефицитными, в основном в связи со сложностями с патронами, но комплекты уже начали направлять фронтовым разведгруппам. Разгрузочное снаряжение, когда-то нарисованное Штурминым для собственной группы, шили крупными партиями, и не только для разведчиков, но и для штурмовой пехоты.

Направленные противопехотные мины тоже переставали быть исключительно опытным оружием. Копытин обучал работе с ними сапёров разведывательных групп, но более сложные варианты по-прежнему выдавали только людям, прошедшим специальную подготовку.

На одном из занятий Тихонов собрал командиров очередного выпуска перед столом, где лежало всё это имущество.

— Не надо думать, что вам показывают специальные игрушки группы Тихонова, — сказал он. — То, что промышленность может выпускать серийно, уже начинает поступать в разведывательные подразделения. Наша задача состоит в том, чтобы при поступлении специальной техники в подразделение, там уже был человек понимающий зачем это нужно и как это использовать.

Через несколько дней первый подготовленный курс уехал обратно на фронт. Часть его офицеров получила дополнительную задачу: организовать похожие занятия уже в собственных разведывательных подразделениях. Разведуправление не собиралось пропускать все группы Красной армии через один подмосковный полигон, но и упустить возможность поднять их квалификацию, не хотело.

Тихонов именно этого и добивался.

— Если через полгода всё по-прежнему будет держаться на нас восьмерых, — объяснил он на очередном совещании, — значит, центр не выполнил задачу. Мы должны готовить не только разведчиков, но и тех, кто дальше будет готовить разведчиков без нас.

В конце марта на полигон прибыла очередная партия слушателей.

Копытин наблюдал, как офицеры и сержанты спрыгивают из кузова грузовика, затем посмотрел на ящик с учебными автоматами.

— Через час начнут спрашивать, почему им выдали игрушки.

Гарсиа усмехнулся.

— Пусть сначала спрашивают. Завтра им будет уже не до смеха.

Тихонов услышал их и направился к прибывшим.

— Только не старайтесь доказать это в первый же день. Сначала научите людей, а уже потом начинайте давить.

Копытин поднял ящик, а Гарсиа взял второй.

— Ничего. Полигон всё исправит.

Они понесли учебное оружие к складу, пока новая группа строилась возле штаба.