Сообщаем об организации в 18 километрах от Риги в местечке Саласпилс концлагеря для малолетних и несовершеннолетних детей, где их подвергают насильственному забору крови для немецких госпиталей, подвешивая детей за ноги, а после забора ещё живых сбрасывают в трупные ямы, а также проводя медицинские эксперименты со смертельным исходом.

Всего с октября 1941 года до января 1943 в лагере замучено и убито более пятисот детей всех возрастов[2].

Из сводки штаба партизанского движения Генштабу. 19 января 1943 года

Шторм-2

Первый снаряд ушёл в сторону Ленинграда ровно в семь часов, и тяжёлая пушка мягко качнулась на гидроцилиндрах, расчёт открыл затвор, и пустая гильза с грохотом и дымком от сгоревшего пороха, покатилась по настилу, пока командир батареи дальнобойных пушек майор Эрих Крамер смотрел на секундную стрелку часов в ожидании выстрела второго орудия.

— Фельфебель, после третьего залпа запросите у наблюдателей уточнение, а ветер проверяют после каждого выстрела, потому что за утро он уже дважды менялся и расходовать боезапас впустую я не собираюсь, — приказал он телефонисту, отступая в сторону, чтобы не мешать подносчикам.

До Ленинграда было далеко, и город давно превратился для людей батареи в набор цифр: дальность, азимут, поправка и расход снарядов. При ясной погоде на горизонте иногда удавалось различить грязноватую полосу дыма, но сегодня низкая облачность закрывала всё, поэтому артиллеристы спокойно стреляли по цели, которую большинство из них никогда не видело собственными глазами.

Позицию оборудовали ещё осенью, четыре тяжёлых орудия разнесли достаточно далеко друг от друга, между площадками проложили ходы сообщения, погреба углубили и усилили брёвнами, сами площадки окружили мощными брустверами, командный пункт вынесли в сторону, а для расчётов приготовили перекрытые щели и несколько землянок. Русские район батареи давно знали и регулярно пытались его накрыть, однако даже удачный налёт редко давал больше нескольких убитых, оборванной связи и разбитых машин, потому что для уничтожения тяжёлой пушки требовалось либо прямое попадание, либо очень близкий разрыв, а пока противник добивался нужной точности, люди уходили в укрытия и уцелевшие орудия продолжали стрелять.

Именно поэтому одинокий бомбардировщик, появившийся между облаками почти точно над позицией, сначала вызвал у Крамера не страх, а привычную досаду, на бессмысленную суету. Зенитчики открыли огонь, однако бомбардировщик не маневрировал и продолжал идти тем же курсом, словно батареи под ним вообще не существовало.

— Расчётам уйти в укрытия, орудия оставить и не изображать из себя героев! — крикнул Крамер, увидев, как командир второго расчёта всё ещё задерживается у затвора.

Люди побежали к траншеям, а через несколько секунд от самолёта отделилась одна тёмная точка, настолько одинокая, что капитан Шмидт уже у входа в перекрытый ход даже обернулся.

— Они действительно решили уничтожить всю батарею одной бомбой?

— Когда упадёт, можете спросить у русских, на что они рассчитывали, — ответил Крамер, торопя его вниз.

Бомбу больше никто не видел, а почти в середине позиции раздался странно негромкий хлопок, совершенно не похожий на разрыв тяжёлого боеприпаса: вверх не поднялся столб земли, снег не взлетел огромным фонтаном, зато над площадкой начало быстро расползаться сероватое облако, почти не уходившее по ветру.

Крамер успел подумать, что бомба не сработала, прежде чем облако вспыхнуло.

На советском наблюдательном пункте сначала увидели вспышку, а уже потом пришёл звук, заставивший дрогнуть стёкла в закрытой раме. Подполковник Баранов оторвался от стереотрубы только после того, как огненный шар исчез, а над немецкой позицией поднялась смесь дыма, снега и мелкого мусора.

— Время отметьте и наблюдателей не торопите, потому что сейчас нам важнее результат, чем первые впечатления, — произнёс он, снова прильнув к окулярам.

До налёта немецкая батарея стреляла примерно раз в две-три минуты, однако прошло сначала пять минут, затем десять, а очередного выстрела всё не было. Телефонист несколько раз связывался с передовыми постами и наконец сообщил, что движения возле орудий не наблюдают, хотя сами пушки с расстояния выглядят почти целыми.

Полковник Нестеров, присланный наблюдателем от штаба дальней авиации специально для контроля первого боевого применения нового изделия, стоял рядом и явно выглядел значительно спокойнее артиллеристов.

— Штурман передал отклонение меньше сотни метров, поэтому вся батарея попала внутрь основной зоны поражения, а если боеприпас отработал штатно, стрелять там сейчас просто некому и не из чего.

Баранов посмотрел на него, но спорить не стал, потому что через несколько минут далеко севернее вспыхнула вторая цель, затем третья, и каждая из батарей после одного удара прекращала огонь.

Аэрофотоснимки места первого удара доставили спустя полтора часа, и поначалу результат выглядел почти разочаровывающе: четыре тяжёлых орудия по-прежнему стояли, уставив стволы в небо, воронки отсутствовали, часть землянок сохранилась, а возле одного края позиции даже оставались стоять несколько машин. Лишь присмотревшись, Баранов понял, чего на фотографиях не было вообще: никто не двигался возле пушек, не растаскивал повреждённый транспорт, не восстанавливал связь и не появлялся из уцелевших укрытий.

— Железо почти осталось на месте, поэтому при желании эти орудия ещё можно вернуть в строй, — задумчиво произнёс он, передавая снимок Нестерову.

— Можно, если сначала привезти новые расчёты, связистов и прицельные приборы, потому что открытая оптика в такой зоне не выживает, — ответил полковник, разглядывая соседний кадр. — Смысл как раз в этом: нам не обязательно превращать каждую пушку в груду металла, если после удара батарея перестаёт существовать как подразделение.

Баранов ещё некоторое время рассматривал три отмеченные на карте позиции, а когда телефонист сообщил, что третья батарея тоже приведена к молчанию, спросил, сколько таких изделий осталось на фронте.

— После расхода трёх, готов двадцать один «Шторм-2», следующая партия уже приходит, но до завершения проверки я её в расчёт не беру.

Карандаш Баранова медленно двинулся по карте южнее Синявинских высот.

— Тогда батареи становятся далеко не самой интересной целью.

В штабе Волховского фронта результаты утреннего налёта обсуждали уже после получения фотографий, причём обстановка сама подталкивала к тому, чтобы не ограничиваться удачным испытанием нового боеприпаса. Синявинские высоты были взяты, войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились, блокада Ленинграда оказалась прорвана, однако Мга оставалась у немцев, железнодорожный узел продолжал работать, а разведка почти каждый час отмечала новые инженерные работы на рубежах перед станцией.

Немцы прекрасно понимали, что потеря высот ещё не конец битвы за город, поэтому отводили потрёпанные подразделения на подготовленные позиции, подтягивали артиллерию, усиливали пулемётные точки и ставили новые минные поля, постепенно превращая время, необходимое советским войскам для отдыха после тяжёлых боёв, в новые траншеи и укрепления.

Мерецков долго рассматривал фотографии трёх батарей, затем повернулся к Баранову.

— Орудия почти все стоят, поэтому меня интересует не сегодняшний результат, а завтрашний: насколько быстро немцы смогут снова открыть с этих позиций огонь?

— Быстро уже не смогут, товарищ генерал армии, потому что им придётся фактически создавать расчёты заново, восстанавливать управление, связь и менять уничтоженные взрывом прицельные приборы а это в любом случае не массовое а штучное производство.

Генерал инженерных войск Прошляков придвинул один из снимков и обратил внимание на сохранившиеся перекрытые землянки, после чего Нестеров подтвердил, что именно этого на полигоне и ожидали: само укрытие может остаться внешне целым, тогда как находившиеся внутри люди всё равно погибают.

Один из командармов, до этого молча изучавший Мгинское направление, поднялся и подошёл ближе к карте.

— С батареями всё понятно, но если одно изделие убивает людей и разрушает полевые позиции на такой площади, зачем вообще расходовать их по одному на орудия? Нам не надо уничтожать весь немецкий фронт, достаточно сделать полосу, через которую штурмовая пехота сумеет быстро войти в глубину, пока противник не понял, что случилось.

Прошляков взял циркуль и несколько минут прикидывал возможное расположение точек удара, постепенно выстраивая на карте цепочку перекрывающихся зон, после чего стало ясно, что десяти изделий достаточно для создания узкой полосы длиной в несколько километров, проходящей через первую и следующие немецкие позиции.

— Пехоте этого хватит, но только если она сразу пойдёт насквозь и не станет останавливаться возле каждого блиндажа, — заметил командарм. — Оставшихся немцев пусть добивают следующие подразделения, а штурмовые роты должны использовать первые минуты для максимального продвижения, пока соседние участки ещё не успели разобраться.

Баранов сразу напомнил, что немецкая артиллерия никуда не исчезнет и довольно быстро начнёт обрабатывать проход, поэтому её придётся подавлять обычным огнём, а обнаруженные после начала атаки новые батареи уничтожать отдельно.

Мерецков повернулся к Нестерову.

— Десять бомб авиация даст без проблем?

— Десять дадим, ещё две разумно оставить в запас на случай, если уже во время наступления обнаружится батарея, штаб или другое место, без которого продолжать будет трудно. Единственное условие — погода, потому что с ветром спорить здесь бессмысленно.

Мерецков кивнул и снова посмотрел на Мгу.

— Тогда немедленно докладываем в Ставку предложение развить успех, потому что, если дать немцам хотя бы неделю, эту неделю они потратят на землю и бетон, а платить за неё потом придётся нашей пехоте. Армиям сутки на перегруппировку головных частей, артиллерии подготовить фланги, сапёрам идти вместе со штурмовыми батальонами, а танки вводить только после обозначения проходов, поскольку после авиации минные поля сами собой не исчезнут.

Ответ из Ставки пришёл через час. Достигнутый успех развивать в направлении Мги, одновременно укрепляя пробитый коридор к Ленинграду.

К вечеру штаб уже сводил окончательный план, артиллеристы уточняли немецкие батареи на флангах будущего прорыва, инженеры наносили известные минные поля, связисты готовили резервные линии, а авиационные офицеры вместе с Нестеровым выбирали хорошо различимые с воздуха ориентиры. После часа ночи метеослужба подтвердила слабый устойчивый ветер и отсутствие сильного снегопада, поэтому удар назначили на восемь двадцать.

На аэродроме новые бомбы готовили всю ночь, десять длинных серых корпусов лежали на площадке снаряжения, ещё два оставались в резерве, а инженер-капитан Соколов заставлял техников снова и снова проверять цепи, чем уже успел довести экипажи до лёгкого раздражения.

Командир первого самолёта некоторое время наблюдал за очередной проверкой и наконец заметил, что при таком отношении к каждой бомбе немцы успеют самостоятельно отойти из Мги раньше взлёта.

— Если хотите везти две тонны специального изделия с непроверенной системой, напишите это мне на бумаге, а я приложу записку к материалам будущего расследования, — не поднимая головы, ответил Соколов.

Лётчик мгновенно потерял желание спорить и только попросил сообщить, когда инженер наконец сочтёт самолёт достаточно безопасным для собственного экипажа.

— Ваша работа — положить изделие туда, куда показал штурман, а за всё остальное отвечаем мы, поэтому лучше идите ещё раз посмотрите ориентиры и не мешайте людям проверять то, что потом уже не исправишь.

— Вот так значительно понятнее, товарищ инженер-капитан, потому что вчера на инструктаже вам для этой мысли понадобилось минут двадцать.

Соколов наконец усмехнулся и махнул рукой в сторону самолёта.

— Уходите, пока я не решил повторить инструктаж полностью.

Майор Пахомов собрал командиров рот ещё до рассвета, пригласив в землянку сапёров, артиллерийских корректировщиков и связистов, потому что привычная схема атаки сегодня менялась сразу после начала движения.

— Перед нашим выходом тяжёлая авиация обработает вот эту полосу, и штаб обещает что первая немецкая линия окопов почти потеряет способность к организованному сопротивлению, однако слово «почти» запомните особенно хорошо, — начал он, проведя пальцем вдоль карты. — Головная рота рысью проходит первую линию и движется дальше, не останавливаясь возле каждого блиндажа, если оттуда непосредственно не стреляют, а следующая рота уже проверяет всё, что осталось за спиной, но тоже не тормозит, а вот третья, уже чистит всё основательно, как перед сдачей трофейщикам.

Капитан Мельников некоторое время смотрел на отмеченное впереди минное поле, после чего поинтересовался именно им, а не необычной вводной по прорыву.

Командир сапёров одобрительно кивнул.

— Правильно смотрите, потому что, как я понимаю, часть мин после удара сработает, часть может разбросать, а часть останется там, где лежала, только карта потеряет актуальность. Мои люди идут вместе с вами, и если сапёр говорит остановиться, никто не выясняет собственными ногами, насколько он был прав.

Пахомов добавил, что после последнего взрыва никто самостоятельно не решает, когда начинать атаку: артиллерия ещё будет работать по флангам, поэтому пехота поднимается только после зелёной ракеты.

Мельников всё-таки спросил, что именно люди увидят впереди, потому что бойцам придётся объяснить хотя бы самое необходимое.

Пахомов несколько секунд подбирал слова.

— Я видел снимки немецких батарей после сегодняшнего удара: пушки стоят, древо-земляные сооружения тоже местами сохранились, только живых вокруг нет. Поэтому если войдёте в целую траншею, не думайте, что авиация промахнулась, и не позволяйте бойцам останавливаться смотреть по сторонам, потому что нам дадут час — полтора преимущества, а нужно превратить это время в километры.

Артиллерия начала в семь сорок, постепенно затягивая немецкий передний край дымом и снежной пылью, а когда огненный вал стал переноситься глубже, из укрытий почти сразу появились первые немецкие расчёты, привычно возвращаясь к пулемётам и наблюдательным постам.

Пахомов стоял в передовой траншее рядом с Мельниковым и через бинокль видел, как несколько человек тащат пулемёт обратно к амбразуре.

— Быстро вылезли, товарищ майор, а я надеялся, что наша артиллерия хотя бы несколько минут даст им подумать о жизни, — заметил Мельников.

— Именно поэтому между артиллерией и вами сегодня поставили авиацию, потому что одними снарядами немцев из этих землянок выкуривать можно ещё долго.

С востока уже шёл низкий гул, тяжёлые самолёты подходили последовательно, выдерживая интервалы, а первую падающую бомбу Пахомов заметил только перед самым исчезновением за немецкой траншеей. Раздался сравнительно слабый хлопок, над землёй начало расти сероватое облако, и Мельников уже нахмурился, явно ожидая чего-то значительно более впечатляющего, когда облако вспыхнуло резким бело-жёлтым светом, словно накрывая куполом окопы, блиндажи и всё что попадало внутрь купола, превращалось в мусор и пыль.

Даже с расстояния удар ощутимо толкнул воздухом в грудь и сорвал снег с бруствера, после чего глубже появилась вторая вспышка, затем третья, четвёртая и остальные, выстраиваясь вдоль немецкой обороны в уходящую вдаль цепочку. После шестого взрыва люди в советской траншее уже молчали, просто глядя вперёд, а девятый и десятый удары пришлись почти у дальнего конца намеченной полосы.

Когда последний разрыв ушёл в глубину, перед ними стало непривычно тихо, хотя справа и слева по-прежнему работала артиллерия. Пахомов выждал положенное время, проверил часы и поднял ракетницу.

— Теперь ваша очередь, поэтому проход не потеряйте и в первой траншее без причины не вязните.

Зелёная ракета поднялась над позициями, Мельников залез на бруствер, подняв руку, дал команду, и пехота пошла вперёд.

Первый выстрел пришёл справа, от пулемёта, находившегося уже за краем основной полосы поражения, и сразу же Мельников прижал людей к снегу, пока артиллерийский наблюдатель, идущий вместе со штурмовиками, вызывал по радио миномёты на огневую точку. Через минуту там встали фонтаны разрывов, пулемёт замолчал, и рота снова поднялась.

Передовая немецкая траншея внешне сохранилась почти полностью, местами осыпался бруствер, исчезла маскировка и провалились отдельные перекрытия, однако сами ходы сообщения и большая часть землянок оставались на месте. Живых людей в центре полосы почти не было, а те, кто ещё двигался, выглядели настолько плохо, что оружие в руках встречалось редко.

Один из красноармейцев остановился возле входа в блиндаж, откуда доносилось движение, однако Мельников сразу потянул его дальше.

— Если оттуда стреляют, разбирайся, а если просто сидят, оставь их второй роте, потому что через час сюда придут новые немцы и нам будет уже не до этих землянок.

Из бокового хода неожиданно выскочил немецкий солдат, тыкающий магазином в приёмное гнездо МП-38, которого заметили раньше, чем он успел поднять оружие, и короткая очередь мгновенно закончила спор о том, насколько безопасной следует считать поражённую позицию.

Пахомов прошёл через траншею вслед за головной группой и сразу понял, почему штаб так настойчиво требовал не задерживаться: оборонительные сооружения существовали, а организованной обороны внутри полосы почти не осталось, поэтому потерять выигрыш сейчас можно было только собственным промедлением.

Пока сапёры искали проход в минном поле, фланги окончательно ожили, справа снова заговорили пулемёты, слева начали падать мины, а ещё через несколько минут возле прохода упали первые немецкие снаряды. Артиллерийский наблюдатель почти непрерывно говорил по радио, пока сапёр наконец не поднял флажок и не приказал всем идти строго след в след, не сходя в сторону ни при каких обстоятельствах.

В немецком штабе масштаб случившегося поняли прежде всего по исчезнувшей связи, потому что после русской артподготовки оборванные провода никого не удивляли, однако теперь одновременно перестали отвечать несколько батальонов, два полковых командных пункта и часть радиосети.

Полковник Рудольф Хенке ещё пытался убедить себя, что это обычный результат обстрела, когда радист наконец поймал обрывок передачи о русской пехоте, уже прошедшей передовую позицию.

— Первая линия не могла исчезнуть за двадцать минут, потому что там окопался усиленный батальон, с пулемётами, прикрытый минными полями и в подготовленных укрытиях, — раздражённо произнёс Хенке, однако почти сразу дежурный офицер принёс подтверждение из соседнего батальона.

Начальник штаба показал на карту.

— Наблюдатели сообщают о серии огромных вспышек вдоль узкого участка, причём обычных воронок почти нет, но после ударов весь передний рубеж перестал отвечать.

Хенке больше не спорил и приказал резервам немедленно двигаться к лесу, соседнему батальону готовить контратаку с фланга, а дивизии передать, что русские уже находятся за первой линией и пытаются расширить проход.

Немецкий резерв вовремя не успел, потому что колонну грузовиков обнаружили с воздуха и атаковали ещё до леса; люди рассредоточились, но дальше пришлось идти пешком, потеряв почти час, за который советская пехота успела пройти значительно глубже, расширить проходы и начать подтягивать артиллерию и бронетехнику, и непрерывно гвоздя артиллерией по краям пробитого коридора, а там не было ни дотов, ни дзотов и даже окопов.

Контратаку немцы всё-таки организовали, однако теперь советские подразделения уже успели закрепиться, а после выхода немецких цепей на открытый снег их встретил плотный ружейно-пулемётный огонь и миномёты. Настоящую угрозу создала тяжёлая батарея, внезапно открывшая огонь южнее и быстро начавшая пристреливаться по узкому проходу, через который двигалась техника.

Пахомов сразу потребовал определить позицию, а когда координаты подтвердили с двух наблюдательных пунктов, сведения ушли наверх, где всё ещё оставались два подготовленных резервных «Шторма».

Нестеров посмотрел на расположение четырёх орудий и командного пункта, после чего попросил поднять один самолёт, потому что второй боеприпас здесь просто не требовался.

Через двадцать минут, за которые немецкая батарея успела сделать ещё несколько залпов, возле её центра появилось знакомое серое облако, последовала вспышка, и орудия больше не стреляли.

К вечеру первоначальный проход уже превратился в широкий участок прорыва, через первую линию прошли свежие силы пехоты, артиллерия и танки, а немцы несколько раз пытались уничтожить прорыв, но каждый час работал против них. Подразделения, ещё утром занимавшие цельный фронт, теперь дрались отдельными группами, а дороги ко Мге находились под ударами советской авиации и артиллерии.

Дальше уже шла обычная война без чудес нового оружия: немецкие танки контратаковали возле лесов, противотанковые расчёты встречали их огнём, сапёры восстанавливали проходы после обстрелов, пехота тащила боеприпасы и вытаскивала раненых, только начиналась эта обычная война на несколько километров глубже, чем немецкое командование рассчитывало ещё утром.

Ночью разведка обнаружила движение колонн из Мги на запад, а часть складов противник начал вывозить, не дожидаясь окончательного решения штаба.

На следующий день Мерецков снова стоял у карты, где красная линия заметно прогнулась к железнодорожному узлу, и выслушивал доклад командарма о том, что северо-восточнее станции немцы уже отходят, опасаясь оказаться отрезанными.

— Если сегодня перережем западную дорогу, им придётся выбирать между быстрым отходом и окружением, поэтому передовые подразделения к вечеру должны выйти к ней, — закончил генерал.

Мерецков не стал требовать более красивого срока и только распорядился последний резервный «Шторм» не использовать без действительно важной цели.

К Мге вышли утром следующего дня, и станция встретила наступающих плотным пулемётным и артиллерийским огнём, несмотря на то, что здесь уже не было полосы траншей. Но немцы успели приспособить дома возле путей под огневые точки, заняли водонапорную башню, поставили пулемёты возле вокзала и подпёрли оборону миномётами с западной окраины.

После короткой артподготовки штурмовые группы пошли вперёд по низинам и между строениями, однако пулемёт возле вокзала успел прижать людей у железнодорожного полотна, пока расчёт противотанкового ружья несколькими выстрелами по амбразуре не заставил немцев ненадолго прекратить огонь, чего хватило для перебежки через пути.

За насыпью бой распался на отдельные схватки возле складов, домов и дворов, где каждый пулемёт приходилось обходить или подавлять отдельно. Пахомов встретил старшего лейтенанта Савина возле пакгауза, куда тот только что вернулся от своей роты, весь в снегу и кирпичной пыли.

— Склады взяли, товарищ майор, но к вокзалу через двор не пройти, потому что дом напротив держит его пулемётом, а два раза проверять одно и то же место людьми я больше не хочу. Сапёры нашли сзади глухую стену и предлагают войти через неё прямо внутрь.

Пахомов посмотрел на здание и сразу согласился, потому что никакой необходимости третий раз посылать людей под уже обнаруженный пулемёт не существовало.

Через несколько минут в задней стене появился пролом, автоматчики ворвались внутрь со стороны сараев, и после короткой перестрелки огонь из дома прекратился. Савин вернулся, отряхивая с ватника кирпичную пыль, и доложил, что теперь можно двигаться к вокзалу.

В этот момент со стороны западной дороги прибежал разведчик и сообщил о колонне, уходящей от станции. Машины, конные повозки, несколько орудий на тягачах и пехота уже двигались к лесу, а координаты были переданы артиллеристам непосредственно с наблюдательного пункта.

Пахомов выслушал его, посмотрел в сторону вокзала и повернулся к Савину.

— Значит, уходить они действительно начали, поэтому станцию надо брать сейчас, пока там не оставили пару свежих рот только затем, чтобы выиграть ещё несколько часов.

— Тогда и нам медлить незачем, товарищ майор, потому что выковыривать их потом из каждого здания будет значительно дольше, — ответил Савин, поправляя каску.

Из полка вскоре пришёл приказ не увлекаться преследованием, поскольку соседние подразделения уже выходили к западной дороге южнее, а батальону требовалось закончить захват станции и закрепиться.

Пахомов нашёл Савина возле насыпи и передал распоряжение, пока впереди продолжал работать последний пулемёт.

— За уходящими в лес не бежим, берём вокзал, окраину и ждём соседей, потому что дорогу им режут без нашей помощи.

Савин посмотрел на вокзальное здание и усмехнулся.

— Значит, осталось только объяснить этим, что их поезд уже ушёл и задерживаться на станции больше никакого смысла нет.

К четырём часам последний пулемёт возле вокзала замолчал, западнее ещё продолжалась перестрелка и артиллерия работала по дороге, однако организованная оборона железнодорожного узла рухнула.

Мга была взята на год раньше, чем в том мире, откуда пришёл Штурмин.