Пока русские буквально крошат Рейх на куски, наше ленивое и сонное правительство, Конгресс и Сенат, всё еще находятся в блаженном полусне, полагая что русские после разгрома Германии, оставят нам хоть кусочек для расширения европейского присутствия.

Бизнесу нужны новые лужайки также, как и для коров, и эта простая истина известная любому американскому фермеру похоже является секретом для конгрессменов и сенаторов.

Война на Тихом океане развивается успешно, но даже в самом лучшем случае всё на что мы можем рассчитывать — протекторат над Японией и россыпь островов, тогда как богатейшая Европа упадёт в руки Сталина, словно спелый плод.

Нью-Йорк таймс 18 января 1943 года

Маршал

К четырём часам дня Тихонов уже почти решил сворачивать засаду, потому что мороз, несмотря на химические грелки под одеждой, медленно добирался до тела, финская дорога оставалась пустой дольше оговорённого срока, а до вылета самолёта, который должен был забрать группу с замёрзшего лесного озера, оставалось слишком мало времени, чтобы позволить себе ещё день ожидания. За трое суток они проверили два возможных маршрута, выбрали короткий участок дороги между штабом и железнодорожной станцией, подготовили выход к озеру и несколько раз промерили лёд, однако вся эта работа ничего не значила, если человек, ради которого Генеральный штаб затеял столь сложную операцию, сегодня просто решит задержаться в расположении войск до утра.

Задача по-прежнему казалась Алексею слегка безумной даже после Гота, Волынского и Вейхса, потому что теперь требовалось не взять очередного немецкого генерала или офицера разведки из прифронтовой зоны, где по определению всегда творился хаос, а вытащить из тыла собственной страны главнокомандующего финской армией, маршала Карла Густава Маннергейма. В штабе Ленинградского фронта Тихонов, выслушав постановку задачи, с совершенно серьёзным лицом предложил поискать для такого дела хотя бы дивизию, но ему объяснили, что дивизия Маннергейма скорее спугнёт, чем поймает, после чего группа получила капитана Хейккинена, говорившего по-фински как уроженец Суоми, форму военной полиции, свежие фотографии маршала и его автомобилей и распоряжение ни при каких обстоятельствах не стрелять в самого Маннергейма, а всё остальное пришлось придумывать уже на месте.

Тихонов ещё раз посмотрел на часы и негромко предупредил, что ждать будут ровно десять минут, после чего нужно отходить независимо от результата, поскольку сорванный захват был всего лишь неудачей, а погода начала портиться и опоздание к самолёту превращало операцию в прогулку по финскому тылу. Сулакшин передал команду по радио, лес снова замер, и меньше чем через три минуты в наушнике ожил голос Восканяна.

— «Третий» — «Первому», вижу четыре машины: впереди легковая, за ней большой «Хорьх», ещё одна легковая и броневик, до поворота меньше километра, поэтому сейчас попробую рассмотреть пассажиров.

Тихонов не ответил, потому что все и без дополнительной команды знали свои места, а через минуту Восканян уже значительно тише подтвердил, что видит заднее сиденье «Хорьха» и цель опознана.

— Работаем, — произнёс Тихонов, повернувшись к Хейккинену, который уже поправлял воротник финской шинели, и отряхнулся от снега.

Капитан вышел на дорогу и поднял красный флажок военной полиции, а когда из-за поворота появилась головная машина, уверенно остановил её и начал что-то быстро объяснять водителю, показывая вперёд. Алексей не понимал ни слова, зато содержание этой речи знал наизусть: мост повреждён, ещё одна бомба упала, но не взорвалась, работают сапёры, проезд временно закрыт и дальше двигаться можно только после отдельного разрешения.

Головной «Опель» остановился, за ним начал тормозить огромный тёмный «Хорьх», и почти одновременно впереди хлопнул небольшой заряд, после которого заранее подпиленная сосна легла поперёк дороги, а ещё через несколько секунд такая же преграда перекрыла путь сзади. Финн возле первой машины потянулся к автомату и получил пулю Восканяна раньше, чем успел поднять оружие, у заднего автомобиля охранник выскочил с пистолетом, дважды выстрелил в сторону леса и был срезан короткой очередью Гарсиа, а остальным Хейккинен успел прокричать, что маршала никто не собирается убивать, если оружие немедленно окажется на земле.

Когда с одной стороны дороги появился Ласкин с пулемётом, а с другой поднялись ещё несколько человек с автоматами, финны решили не проверять обещание на себе, и сопротивление закончилось так быстро, что позднее участники операции спорили уже не о минутах, а о том, прошло ли от первого выстрела до последнего десять секунд или немного больше.

Алексей к этому времени был возле «Хорьха», где Гарсиа вытаскивал из кабины водителя; Штурмин дёрнул заднюю дверь, обнаружил, что она заперта, и только успел отступить, прикидывая, чем её вскрывать, когда замок щёлкнул изнутри.

Дверь открыл сам Маннергейм, сидевший в толстой тёплой шинели с меховым воротником, а рядом с ним молодой адъютант держал пистолет, направив ствол Алексею в грудь. Штурмин уже держал автомат у плеча и смотрел через прицел прямо в голову финского офицера, поэтому несколько секунд оба стояли совершенно неподвижно, пока Маннергейм переводил взгляд с одного оружия на другое.

— Господин маршал, попросите вашего офицера убрать пистолет, потому что приехали мы именно за вами и перестрелять вашу охрану после того, как всё уже закончилось, совершенно незачем.

Маннергейм едва заметно поднял брови, услышав русский язык, затем оглянулся на людей среди деревьев и произнёс с лёгкой насмешкой:

— Значит, всё-таки русские, а я уже начал подозревать, что в Финляндии появилась внутренняя оппозиция с весьма необычными привычками.

Он сказал несколько слов адъютанту по-фински, тот попытался возразить, но маршал повторил приказ уже таким тоном, после которого пистолет сразу лёг на сиденье.

— Теперь, полагаю, вы можете объяснить, что именно намерены со мной делать, раз уж подготовились к этой встрече настолько основательно.

— Мне приказано доставить вас живым до самолёта, господин маршал, а дальше разговаривать будут люди, которые старше меня и получают зарплату именно за политику.

Маннергейм прищурился, мгновенно уловив главное.

— Если предусмотрен самолёт, Ленинград выглядит слишком близкой целью, поэтому остаётся Москва.

Алексей только пожал плечами и опустил автомат, поскольку после разоружения адъютанта держать маршала под прицелом уже не видел смысла.

— Вы и без меня прекрасно догадались, а за подтверждение маршрута мне всё равно никто спасибо не скажет.

— Разумное распределение обязанностей, господин офицер, хотя способ приглашения вы выбрали несколько излишне настойчивый.

Маннергейм выбрался из автомобиля самостоятельно, но сапог сразу ушёл в рыхлый снег, и Алексей всё-таки придержал его за локоть, получив в ответ взгляд человека, который ещё не решил, благодарить похитителя за вежливость или считать её издевательством. Подошедший Тихонов представился, сообщил, что сопротивление закончено и оставшихся финнов никто убивать не собирается, после чего маршал первым делом попросил помочь раненому охраннику, хотя Катерина уже сидела возле задней машины и заканчивала перевязку.

— Пуля прошла через плечо, кость цела, кровь остановлена, поэтому до прихода своих он доживёт совершенно спокойно, если только не решит сам испортить мне работу, — сообщила она, убирая инструменты обратно в сумку.

Маннергейм посмотрел на женщину, затем на Тихонова и заметил, что присутствие собственного врача у группы, отправленной похищать маршалов, говорит либо о большой предусмотрительности, либо о накопленном опыте подобных занятий.

— У нас многое своё, господин маршал, включая врача, а теперь лучше пойдём, пока ваши люди не начали искать вас слишком организованно, — ответил Тихонов, уже поглядывая на часы.

Связанных финнов оставили возле машин, раненого уложили внутрь и укрыли шинелями, документы Маннергейма забрали, а самому маршалу выдали белую накидку и на санках повезли через лес. Первые километры он сидел спокойно и несколько раз отказывался лечь, однако после очередного подъёма Катерина перестала спрашивать его мнение, заставила группу остановиться, измерила пульс и объявила, что дальше он поедет лёжа.

— Сударыня, вы должны понимать, что для главнокомандующего финской армией есть нечто унизительное в путешествии по собственной стране лёжа на санях русских диверсантов, — произнёс Маннергейм, всё ещё пытаясь восстановить дыхание.

Катерина посмотрела на него совершенно серьёзно, потому что маршальское самолюбие интересовало её значительно меньше состояния сердца.

— А мне совершенно не хочется объяснять в Москве, почему человек, которого мы три дня ловили по Финляндии, умер по дороге от упрямства, поэтому выбирайте сами, кому из нас должно быть неудобнее.

Маннергейм несколько секунд изучал её лицо, затем всё-таки позволил уложить его и заметил, что русская военная медицина, судя по всему, мало изменилась со времён императора, особенно в отношении к мнению пациента.

— Сравнить не могу, господин маршал, потому что при императоре не служила, а сейчас просто не пытайтесь вставать без разрешения.

На этот раз Маннергейм рассмеялся и больше с врачом не спорил.

Тревогу финны подняли приблизительно через сорок минут, когда Сулакшин услышал ожившие радиостанции, затем далеко за лесом прошли машины, а ещё позже сзади донеслись отдельные выстрелы, однако погоня безнадёжно опаздывала. Группа, ходко идя на лыжах, не задерживалась, Восканян замыкал колонну, а Тихонов не собирался принимать бой, когда до самолёта оставалось меньше часа и каждый лишний выстрел только подсказывал преследователям направление.

Когда впереди показалось длинное белое озеро, Маннергейм уже понял, каким образом его собираются вывозить, а ещё через несколько минут среди ветра появился гул моторов. «Ли-2» прошёл над озером без огней, сделал круг, выровнялся и пошёл вниз к полосе, которую несколько дней назад проверяли Копытин и Ласкин; лыжи коснулись снега, самолёт тяжело подпрыгнул, снова прижался к поверхности и долго катился по льду, прежде чем остановился, не заглушая моторов.

Маннергейм смотрел на транспортник уже без прежней иронии, и Алексей понял, что эта машина впечатлила маршала сильнее самой засады. Нападение можно было объяснить ошибкой охраны и внезапностью, появление русской группы — удачей, однако транспортный самолёт, пришедший точно к сроку на заранее проверенное лесное озеро в глубине Финляндии, означал, что за несколькими людьми с автоматами стояла куда более серьёзная организация.

Возле трапа Маннергейм остановился и неожиданно спросил фамилию офицера, который первым подошёл к его машине.

— Штурмин, господин маршал, Алексей Штурмин, — представился он, уже собираясь подниматься следом.

Маршал замер лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы Алексей заметил узнавание.

— Значит, именно тот Алексей Штурмин, о котором немцы говорят значительно чаще, чем вы, вероятно, представляете.

— Надеюсь, говорят плохо, иначе придётся признать, что я где-то недоработал.

— Можете не беспокоиться, господин Штурмин, говорят обычно не просто плохо, а очень плохо и весьма подробно, поэтому ваша репутация ожиданиям соответствует полностью.

— Тогда всё идёт так, как и задумывалось, господин маршал.

В самолёте Маннергейм уже прямо спросил Тихонова, действительно ли они направляются в Москву и следует ли понимать это как встречу со Сталиным, на что тот ответил, что Москва в маршруте присутствует совершенно точно, а о составе встречающих Генеральный штаб группе почему-то докладывать не счёл нужным. После этого маршал повернулся к иллюминатору и до самого аэродрома больше вопросов не задавал.

Москва встретила их совсем другим холодом, городским, тяжёлым, смешанным с дымом котельных, автомобильными выхлопами и угольной гарью. Маннергейма с аэродрома посадили в закрытую машину, дали горячий чай и только после короткого отдыха повезли дальше, не называя маршрута, хотя после первых знакомых улиц он и сам уже прекрасно понимал направление.

Когда автомобиль остановился во внутреннем дворе Кремля, маршал вопросов больше не задавал, потому что Москву знал хорошо и почти тридцать лет прослужил той империи, частью которой когда-то был этот город. Коридоры, тяжёлые двери и русская речь охраны воспринимались странно знакомыми, будто его вернули в давно закрытую часть собственной жизни, только обстоятельства возвращения были такими, каких даже Маннергейм никогда не мог себе представить.

В кабинет его ввели без наручников и демонстративной охраны; Сталин стоял возле большого стола с картой, Берия сидел немного в стороне, рядом находился Молотов, а отсутствие переводчиков, стенографисток и военных сразу показывало, насколько узким собираются оставить этот разговор.

Сталин несколько секунд рассматривал вошедшего, затем указал на кресло и предложил садиться, заметив, что в семьдесят пять лет подобные путешествия способны утомить даже человека с хорошим здоровьем.

— Должен признать, господин Сталин, способ пригласить человека на переговоры вы выбрали довольно своеобразный, хотя теперь мне хотя бы понятно, почему никто не прислал официального письма, — ответил Маннергейм, устраиваясь в кресле.

Сталин тоже сел и принялся неторопливо набивать трубку.

— Если бы мы пригласили вас письмом, немцы наверняка захотели бы вмешаться, а мне как раз не хотелось обсуждать этот разговор с Берлином, поэтому сегодня будем считать, что никакого официального приглашения вообще не существовало.

Маннергейм перевёл взгляд на Берию и заметил, что его люди наверняка уже знают о нападении на колонну, поэтому подобная юридическая конструкция долго не проживёт. Берия спокойно ответил, что финны пока знают только о нападении неизвестной группы и исчезновении маршала, а через несколько часов Маннергейм снова окажется на финской территории, после чего всё происходившее между этими событиями может остаться его личным опытом.

— Значит, вы действительно собираетесь вернуть меня обратно независимо от результата нашего разговора?

— При любом результате, потому что держать вас пленником мне сейчас менее полезно, чем дать вернуться домой и подумать над тем, что вы здесь услышите, — ответил Сталин.

Удивление Маннергейма на этот раз оказалось настоящим, поскольку государство редко рисковало людьми и самолётом ради беседы, которая могла закончиться отказом и возвращением собеседника домой.

— Обычно для подобных разговоров существуют дипломатические каналы, господин Сталин, даже если работают они гораздо медленнее самолёта.

— Именно поэтому вы здесь, потому что времени на дипломатическую переписку у меня нет, — Сталин поднял глаза от трубки. — Пока мы будем выяснять через Стокгольм и ещё бог знает через кого, кому позволено с кем разговаривать, немцы успеют несколько раз потребовать от вас наступать на Карельском перешейке, а мне значительно удобнее пообщаться об этом с самим главнокомандующим финской армией, чем с цепочкой посредников каждый из которых может трактовать текст предложений по-своему.

Маннергейм немного откинулся назад и признал, что Германия действительно добивается более активных действий Финляндии на Ленинградском направлении, хотя между пожеланием союзника и прямым приказом всё-таки существует разница.

— Для нас эта разница становится всё меньше, потому что немцы уже давно не столько предлагают, сколько требуют, только в документах выбирают более вежливые выражения.

— Формулировка всегда зависит от того, кто читает документ, господин Сталин.

— Именно поэтому некоторые из них я предпочёл прочитать сам, — спокойно ответил Сталин, и короткого взгляда Маннергейма на Берию хватило, чтобы понять смысл сказанного.

После этого Сталин отложил табак и продолжил уже без прежней лёгкости:

— Блокада Ленинграда прорвана, немцы потеряли Синявинские высоты, мы собираемся взять Мгу и восстанавливаем связь с городом, поэтому если Финляндия сейчас пойдёт вперёд на Карельском перешейке и попытается снова затянуть вокруг Ленинграда петлю, отвечать мы будем уже иначе. Вы военный человек и сами способны посчитать, насколько изменилось положение за последние месяцы.

Маннергейм слушал неподвижно и только после небольшой паузы спросил, следует ли понимать сказанное как угрозу большой советской операции против Финляндии.

— Я предлагаю вам самому решить, стоит ли спасение германского положения тех потерь, которыми за него заплатит ваша страна, потому что возможности наносить удары по финскому тылу у нас теперь есть, а считать Хельсинки, железные дороги, порты и промышленность находящимися вне войны мы больше не обязаны.

Маршал ещё некоторое время смотрел на Сталина, затем предложил оставить предупреждения и прямо назвать то, чего Москва хочет от Финляндии.

— Чтобы Финляндия перестала спасать Германию там, где Германия начинает проигрывать, потому что вы воюете не ради Берлина, и именно поэтому сейчас сидите в этом кресле, а не числитесь очередным военнопленным. Вы хотели вернуть территории, потерянные в сороковом году, и большую часть вроде бы вернули, но дальше ваши войска почти не идут, Ленинград с севера вы не штурмуете, Мурманскую дорогу окончательно перерезать не сумели, а немцы теперь хотят, чтобы после собственных неудач вы заплатили финскими солдатами за попытку восстановить их положение под Ленинградом. Мне нужно знать, собираетесь ли вы это делать.

Маннергейм ответил не сразу, потому что слишком хорошо понимал, насколько этот вопрос совпадает с тем, что уже давно обсуждалось в финском руководстве.

— Финляндия всё-таки связана определёнными обязательствами и не может просто объявить их несуществующими в тот момент, когда положение союзника стало хуже.

— Перед кем вы в первую очередь обязаны, перед Германией или перед Финляндией, решать будете сами, а мы сегодня предлагаем вам возможность начать говорить о выходе из войны, — вмешался Молотов. — Не мирный договор и не публичное заявление, после которого обе стороны окажутся загнаны в угол, а негласный канал, через который можно выяснить, существует ли вообще основа для соглашения.

Маннергейм медленно провёл ладонью по подлокотнику и заметил, что у такой возможности наверняка есть хотя бы предварительная цена, иначе они обсуждают красивую абстракцию.

— На сегодняшний день условие одно: финская армия не начинает наступления на Карельском перешейке и не помогает немцам восстанавливать блокаду Ленинграда, а мы, пока существует возможность политического решения, не начинаем крупной операции против финской армии на этом направлении, — ответил Сталин. — Дальше будем разговаривать уже о мире.

— И тогда мы неизбежно вернёмся к территориям и границе сорокового года, поэтому вашу позицию по этому вопросу я предпочёл бы услышать сейчас.

Сталин наконец зажёг трубку и некоторое время смотрел на дым, прежде чем ответить:

— Границы сорокового года в прежнем виде не будет, и возвращаться к предложениям, которые делались Финляндии перед предыдущей войной, поздно, потому что обстоятельства изменились. Советский Союз потребует плату за участие Финляндии в войне, за блокаду Ленинграда и за то, что происходило на занятой территории, причём значительная часть этой платы будет территориальной. — Сталин сделал длинную тягучую паузу. — Однако уничтожать финское государство мы не планируем. Я предлагаю сохранить страну и вывести её из войны до того, как цена станет гораздо выше, а именно уничтожение самой финской государственности, оттеснение коренного населения в Швецию и Норвегию, и присоединение земель как ряда областей к СССР.

Маннергейм выслушал его без видимой реакции, затем усмехнулся и заметил, что после подобного вступления слово «предлагаю» начинает звучать довольно своеобразно.

— Вы можете назвать это как угодно, господин маршал, только положение от выбора слова не изменится, а вернуться домой вы сможете в любом случае. Разница лишь в том, с чем вы туда вернётесь: с возможностью остановить дальнейшее ухудшение положения или только с рассказом о сегодняшнем путешествии.

Маннергейм был достаточно стар, чтобы не принимать решения под впечатлением одной демонстрации силы, и достаточно опытен, чтобы видеть, насколько сильно изменилось положение Финляндии. Германия уже не выглядела державой, которая неизбежно победит Советский Союз, под Сталинградом её армия оказалась в состоянии катастрофы, Ленинград получил сухопутную связь со страной, а теперь русские каким-то образом сумели вытащить самого Маннергейма из собственного тыла и через несколько часов посадить напротив Сталина.

Маршал долго молчал, затем выпрямился в кресле и заговорил уже без прежней дипломатической осторожности.

— Допустим, я гарантирую, что финская армия не начнёт наступления на Ленинградском направлении, если положение не изменится совершенно непредвиденным образом. Что произойдёт дальше, если моё правительство действительно захочет выяснить условия выхода из войны?

Молотов ответил сразу, поскольку дальнейшая часть разговора уже относилась к его работе: через несколько недель Финляндия получит закрытый канал без германского посредничества, и если правительство подтвердит готовность обсуждать прекращение войны, переговоры продолжатся в другой форме, причём публично объявлять об этом Берлину никто от Хельсинки не потребует.

— Немцы всё равно начнут задавать вопросы, если почувствуют изменение нашей позиции.

— Скрывать свои решения от немцев придётся вам, господин маршал, потому что свою часть этой работы товарищ Берия, как видите, пока выполняет вполне успешно, — заметил Сталин.

Маннергейм перевёл взгляд на Берию и спросил, не собираются ли русские для полноты впечатлений вернуть его тем же самолётом на то же озеро.

— Второй раз проверять ваше терпение и прочность льда совершенно незачем, поэтому способ будет другим, но окажетесь вы именно в Финляндии, поскольку ваше внезапное появление, например, в Швеции вызвало бы слишком много вопросов, — ответил Берия.

Маршал несколько секунд смотрел на него, затем впервые за весь разговор рассмеялся совершенно искренне.

— Признаюсь, господа, от Москвы я ожидал многого, но не того, что меня сначала похитят на собственной дороге, затем напоят чаем, предложат тайные переговоры и в завершение начнут выбирать удобное место, где вернуть обратно.

Сталин тоже улыбнулся, хотя следующую фразу произнёс уже серьёзно:

— Война заставляет экономить время и принимать решения, которые в мирной жизни выглядели бы дико, тем более что между нашими странами накопилось достаточно крови и без сегодняшнего разговора. — Сталин вновь замолчал, как видно подбирая точность формулировок. — За действия финских войск на советской земле, за концлагеря где и сейчас убивают советских людей, и за Выборгскую резню, вас конечно стоило бы повесить как военного преступника, но политика редко позволяет одновременно наказать всех виновных и не получить вместо одной проблемы несколько новых.

Он поднялся, давая понять, что основная часть разговора закончена, а Маннергейм, вставший вслед за ним заметно медленнее, услышал совет до утра отдохнуть и хорошо обдумать услышанное.

— Наш военврач сообщил, что путешествие вы перенесли нормально, господин маршал, однако в семьдесят пять лет даже вежливое похищение требует сна.

Маннергейм улыбнулся, вспомнив Катерину.

— Очень решительная молодая женщина, которая совершенно не считает маршальское звание уважительной причиной отказаться от транспортировки словно багаж.

— У Тихонова вообще собралась своеобразная компания, поэтому на свой счёт я бы это не принимал, — заметил Берия.

Уже возле двери Маннергейм остановился, словно только теперь вспомнив одну подробность, и спросил, знают ли присутствующие старшего лейтенанта Штурмина, который первым подошёл к его автомобилю.

— А вы уже успели узнать его фамилию? — поинтересовался Сталин, явно оживившись.

— Он назвался сам, а немцы говорят о нём достаточно часто, чтобы фамилия запоминалась даже тем, кто не имеет к нему прямого отношения.

Сталин усмехнулся и спросил, что именно говорят германские офицеры, на что Маннергейм ответил уже у самой двери:

— Ничего лестного, хотя после сегодняшнего дня я начинаю понимать причины подобного отношения.

— Это неплохая рекомендация, которую при следующем награждении стоит учесть, — ответил Сталин, но Маннергейм не вышел, потому что оставил напоследок вопрос, занимавший его с середины разговора.

— Если бы я сейчас сказал, что после возвращения прикажу армии наступать на Ленинград, вы действительно всё равно отправили бы меня обратно?

Сталин несколько секунд рассматривал его и лишь после этого медленно кивнул.

— Отправил бы, потому что тогда мне было бы особенно полезно, чтобы финской армией командовал человек, который своими глазами увидел, насколько далеко мы теперь способны дотянуться и насколько серьёзно относимся к Ленинграду. Ну и конечно первым делом мы бы стёрли Хельсинки с лица земли. Просто для начала.

Маннергейм явно ожидал другого ответа, однако спорить уже не стал, слегка наклонил голову и вышел, оставив дверь тихо закрыться за собой.

Молотов подождал несколько секунд, затем повернулся к Сталину и спросил, насколько можно доверять обещанию человека, которого всего несколько часов назад пришлось силой вывозить из собственной страны.

— Наступать он не будет, если немцы не поставят его в положение, где выбора совсем не останется, потому что Маннергейм слишком давно занимается политикой и понимает простую вещь: Германия после войны может оказаться где угодно, или вообще исчезнуть с карты Европы, а Финляндия всё равно останется рядом с нами и в каком качестве — большой вопрос.

Берия закрыл лежавшую перед ним папку и спросил, возвращать ли Тихонова с группой сразу в Москву или оставить пока на Ленинградском фронте, на что Сталин, уже снова рассматривавший карту, распорядился прежде всего дать людям нормальный отдых после такого выхода.

— Только настоящий отдых, Лаврентий Павлович, а не тот, где человека утром отправляют в баню, кормят обедом, а вечером уже находят для него новое дело.

— Они вообще не мои люди, товарищ Сталин, поэтому за их распорядок я не отвечаю, — напомнил Берия, открывая блокнот.

— Тогда вам будет ещё проще удержаться от соблазна придумать им работу, а Маннергейма утром отправляйте обратно и устройте всё так, чтобы его нашли достаточно далеко от места исчезновения, потому что знать, насколько быстро мы умеем возить гостей в Москву, финнам пока совершенно необязательно.