С начала 1943 г. в британских правящих кругах, в частности в аппарате военного ведомства, росли опасения насч’т того, не слишком ли успехи советских войск укрепят позиции СССР и большевизма в Европе. Британская пропаганда стала подчёркивать роль Англии как крупнейшей военно-воздушной базы союзников, как морального оплота и лидера европейской цивилизации. Пропагандистская кампания преследовала цель избежать невыгодного для Лондона преобладания России и США в послевоенной Европе.

Cole, Rob. Britain and the War of Words in Neutral Europe, 1939 — 1945: The Art of Possible. L., 1990. Pp. 124 — 125

18 января 1943 года

К началу совещания, на большой карте, занимавшей почти всю стену сталинского кабинета, положение под Ленинградом уже успели нанести по последним донесениям, поступившим менее часа назад, и даже человеку, не имевшему специального военного образования, разница между тем, что планировалось перед началом «Искры», и тем, что получилось спустя неделю боёв, бросалась в глаза сразу. Красные линии, шедшие с запада от Невы и с востока от Волховского фронта, давно встретились южнее Ладоги, Шлиссельбург был закрашен красным карандашом, а главное, участок соединения двух фронтов уже не выглядел узкой полосой вдоль берега озера, которую противник при желании мог простреливать почти насквозь. Советские части продвинулись значительно южнее, выбили немцев из большей части рабочих посёлков, заняли Синявинские высоты и теперь упирались в новую оборону, которую 18-я армия лихорадочно выстраивала на подступах к Мге.

Перед Сталиным лежали две папки, одна с донесениями Ленинградского фронта, вторая с материалами Волховского, рядом находилась отдельная тонкая обложка с предварительным заключением по применению изделия «Шторм», а ещё дальше Василевский положил несколько листов с цифрами потерь, расхода боеприпасов и личного состава, которые продолжали уточняться буквально каждый час. Кроме членов Государственного Комитета Обороны в кабинете находились представители Генерального штаба, нарком путей сообщения Лазарь Каганович, которому уже предстояло думать о железной дороге через пробитый коридор, и несколько человек, вызванных специально по вопросам снабжения Ленинграда, но разговаривать в первую очередь собирались с Говоровым и Мерецковым, подключёнными по правительственной связи из штабов своих фронтов.

Сталин ещё раз посмотрел на карту, медленно провёл трубкой вдоль красной линии от Шлиссельбурга к Синявино и только после этого повернулся к аппарату включённому на громкую связь.

— Товарищ Говоров, начинайте вы, — сказал он. — Только прошу без общих слов о мужестве войск и историческом значении. Мужество мы не оспариваем, а историческое значение оценим после войны. Сейчас меня интересует, что именно сделано, какой ценой и почему получилось быстрее, чем рассчитывал Генеральный штаб.

Командующий Ленинградским фронтом Говоров ответил почти сразу, и по ровному голосу было трудно догадаться, что последние семь суток он спал по несколько часов и большую часть времени проводил возле телефонов, карт и наблюдательных пунктов.

— Товарищ Сталин, 67-я армия начала наступление утром двенадцатого января по утверждённому плану. На главных участках артиллерийская подготовка дала ожидаемый результат, однако решающее отличие от расчётного хода операции возникло после применения экспериментальных авиационных боеприпасов и при переходе штурмовых подразделений через Неву. Там, где изделия «Шторм» сработали штатно, первая полоса обороны противника потеряла организованность ещё до подхода пехоты, вследствие чего батальоны первого эшелона не задерживались на подавлении каждого отдельного дзота и траншеи, а сразу проходили в глубину, оставляя уцелевшие очаги подразделениям второго эшелона. К исходу двенадцатого числа мы имели на нескольких направлениях продвижение, которое по первоначальному плану ожидали получить не ранее второго дня, а утром тринадцатого стало понятно, что немцы не успевают восстановить сплошную линию обороны.

— Насколько не успевают? — спросил Сталин.

— На отдельных участках разрыв между передовыми подразделениями противника доходил до двух-трёх километров, — ответил Говоров. — При нормальной связи они могли бы закрыть его резервами, однако, как раз со связью у них в первые сутки возникли серьёзные проблемы. Артиллерия и армейские разведгруппы разорвали значительную часть проводных линий, а радиосети, которые должны были их заменить, попали под наше подавление. Немцы начали менять частоты и переходить на резервные сети, но часть этих сетей нам была известна заранее.

Сталин посмотрел на Василевского.

— Это те бумаги, которые добыла ваша группа?

— Так точно, товарищ Сталин, — подтвердил начальник Генерального штаба. — Материалы захваченного армейского узла связи и показания двух офицеров. Полностью выключить связь двадцать шестого армейского корпуса, разумеется, не удалось, да такой задачи и не ставили, но на направлениях главного удара в первые шесть-восемь часов немцы испытывали очень серьёзные трудности. Особенно на корпусном и дивизионном уровне.

— Продолжайте, — сказал Сталин Говорову.

— В результате противник вводил резервы частями, нередко без нормальной связи с соседями, а наши передовые подразделения, наоборот, сохраняли управление значительно лучше, чем мы рассчитывали. Радиостанции в каждом отделении получили не все войска, а только специально выделенные штурмовые батальоны и часть подразделений непосредственной поддержки, но эффект оказался заметен сразу. Командир роты получал сведения с переднего края через минуты, иногда через десятки секунд, а не тогда, когда до него добирался посыльный. На нескольких участках отделения сами передавали обнаруженные пулемёты, миномётные позиции и скопления пехоты, после чего данные через взвод и роту уходили на приданные батареи. Среднее время от обнаружения цели до открытия огня по тем заявкам, которые удалось проверить по журналам, сократилось примерно до пяти-семи минут. Быстрее получалось редко, медленнее — достаточно часто, но даже это оказалось намного лучше прежнего порядка.

Сталин ничего не сказал, только сделал короткую пометку карандашом, а Говоров после небольшой паузы продолжил:

— Четырнадцатого января передовые части 67-й армии встретились с подразделениями 2-й ударной в районе рабочих посёлков. На отдельных участках соединение произошло раньше, но устойчивый коридор с нормальной связью между фронтами был создан к вечеру. Пятнадцатого мы полностью очистили Шлиссельбург и северную часть выступа, после чего я предложил не останавливаться на первоначальной задаче и развивать наступление южнее, пока противник не восстановил управление и не занял подготовленные позиции на Синявинских высотах.

— Здесь дальше пусть товарищ Мерецков докладывает, — сказал Сталин и, немного повысив голос, обратился уже к другой линии связи. — Товарищ Мерецков, как слышите нас?

— Слышу хорошо, товарищ Сталин, и у нас положение в целом складывается примерно так же, — ответил Мерецков после короткой паузы. — Только продвижение Второй ударной армии в первые сутки шло несколько тяжелее из-за местности и более глубокой обороны противника. Когда стало ясно, что Шестьдесят седьмая армия продвигается быстрее намеченного, мы сразу ввели второй эшелон, не дожидаясь первоначального срока, и сейчас я считаю это главным решением после самого прорыва. Задержись мы хотя бы на сутки, немцы наверняка успели бы подтянуть свежие части, посадить их на высоты и заставить нас проводить там ещё одну отдельную операцию.

Мерецков говорил спокойно, не пытаясь ни приукрасить положение, ни приписать успех исключительно своему фронту, а Сталин слушал его, время от времени переводя взгляд на разложенную перед ним карту. Ещё несколько дней назад участок южнее Ладоги выглядел на ней обычным местом готовившегося тактического прорыва, однако теперь линии продвижения двух фронтов постепенно меняли всю конфигурацию обороны вокруг Ленинграда и заставляли уже иначе смотреть на возможности дальнейшего наступления.

— Немцы стали подтягивать резервы уже вечером двенадцатого, — продолжал Мерецков, — но из-за того, что мы им фактически сломали управление вводили их крайне неудачно. Несколько полков подошли разновременно, одна группа вообще получила приказ занять рубеж, который к моменту её прибытия уже находился у нас, а часть артиллерии сменила позиции слишком поздно и попала под удар авиации. Мы этим воспользовались, не дали передовым дивизиям останавливаться после встречи с Ленинградским фронтом и шестнадцатого начали движение на высоты сразу с нескольких направлений. Там бои были тяжёлые, «Штормов» оставалось мало, местность немцам хорошо известна, часть долговременных сооружений пережила и артиллерию, и новые боеприпасы, однако семнадцатого к вечеру основные высоты были заняты. В ночь на восемнадцатое противник начал отходить южнее, чтобы не оставить часть группировки между нашими армиями.

— Насколько отошёл? — спросил Сталин.

— Не настолько, чтобы говорить о разгроме всей 18-й армии, — ответил Мерецков. — Это было бы неправдой. Они удерживают Мгу, сохраняют значительную часть артиллерии, на новых рубежах уже роют землю и подтягивают резервы. Но Шлиссельбургско-Синявинский выступ в прежнем виде ликвидирован. В самом узком месте сухопутный коридор сейчас около двадцати километров, на отдельных участках больше тридцати. Самое важное — Синявинские высоты у нас, поэтому немцы потеряли визуальный контроль за большей частью коридора. Дальнобойная артиллерия туда по-прежнему достаёт, и делать вид, что дорога теперь будет совершенно безопасной, нельзя, но вести прицельный огонь по каждому составу им станет значительно сложнее если вообще возможно.

Каганович, до этого молча сидевший сбоку от стола, наклонился к карте и уточнил несколько расстояний, после чего Сталин перевёл взгляд на лежавший перед Василевским лист.

— Теперь потери.

В кабинете на несколько секунд стало совсем тихо, потому что именно эта часть любого доклада обычно быстро возвращала самые удачные стрелки на карте к действительности.

— Данные предварительные, — предупредил Василевский. — Санитарные ещё будут уточняться, часть раненых проходит через армейские госпитали с запозданием.

— Я понимаю, Александр Михайлович. Цифры называйте.

Василевский поднял лист.

— На двадцать часов восемнадцатого января по двум фронтам безвозвратные потери немного более восьми тысяч человек, санитарные — около тридцати шести тысяч. Итого примерно пятьдесят тысяч. Окончательная цифра будет выше, но резкого увеличения уже не ожидаем, если не начинать немедленно новое наступление на Мгу.

Сталин медленно положил трубку на край пепельницы, хотя выпускать её из руки не стал.

— Пятьдесят тысяч за такой результат всё равно много.

— Много, товарищ Сталин, — сразу согласился Говоров. — Но распределение потерь показывает очень существенную разницу между обычными участками и теми, где применялись новые средства. На направлениях, обработанных штатно сработавшими «Штормами», потери штурмовой пехоты при преодолении первой полосы были в два-три раза ниже, чем на соседних участках с примерно сопоставимой плотностью немецкой обороны. После выхода в глубину разница уменьшалась, потому что там противник уже маневрировал и новое оружие применялось значительно реже.

— А радиостанции? — спросил Берия, впервые вмешавшийся в разговор. — Есть возможность отделить результат связи от результата бомб?

— Точно отделить пока невозможно, — ответил Говоров. — Но несколько батальонов наступали в сходных условиях без плотного насыщения связью, и там управление рассыпалось заметно быстрее. Особенно после отхода от проводных линий. Я не предлагаю на основании одной операции немедленно раздать радио каждому бойцу, но одна станция на отделение для штурмовых частей себя оправдала полностью.

— Подтверждаю, — добавил Мерецков. — Причём дело не только в вызове огня. Раньше командир роты очень часто просто не знал, что одно его отделение уже прошло немецкую траншею, второе прижато пулемётом, а третье ушло правее к соседям. Сейчас хотя бы на части участков он эту картину видел и мог менять направление атаки, не ожидая, пока всё выяснится через полчаса. У нас имеется несколько случаев, когда именно связь позволила не бросать следующий батальон туда, где передний уже прошёл, а сразу направить его в образовавшийся разрыв.

Сталин снова сделал пометку, после чего пододвинул к себе папку с надписью «Шторм».

— По этим изделиям сколько применили?

Ответил Василевский:

— На оба фронта перед операцией поступило сорок четыре изделия «Шторм» в формате полутонной авиабомбы. Тридцать восемь применены, остальные оставлены для проверки и возможного использования по особо важным целям. Из тридцати восьми двадцать девять сработали штатно, шесть дали неполный эффект из-за отклонений при раскрытии облака или недостаточного распыления, три отказали полностью. Все три неразорвавшиеся бомбы после продвижения наших войск оказались на занятой территории и сейчас переданы инженерам.

— Немцы целого образца не получили?

— По имеющимся данным — нет.

Сталин раскрыл техническое заключение, несколько секунд посмотрел на схему и спросил:

— А что значит «штатный эффект» в военном смысле, а не в языке испытателей?

На этот раз ответил Говоров, видевший последствия своими глазами:

— Если изделие ложится правильно по траншейной позиции или лёгким полевым укреплениям, товарищ Сталин, подразделение на участке поражения как организованная боевая единица практически перестаёт существовать. Не обязательно все погибают. Часть людей остаётся жива, особенно в глубоких перекрытых убежищах и на краях зоны поражения, но связь рвётся, огневые точки замолкают, люди оглушены, входы в блиндажи завалены, а ближайшие резервы несколько минут вообще не понимают, что произошло. Если пехота входит сразу после переноса огня, полноценного сопротивления обычно нет.

— А бетон?

— Хороший бетон держит значительно лучше, — ответил Говоров. — Для долговременных сооружений нужен другой боеприпас. Там больше интереса представляет противобункерная бомба, но таких изделий у нас не было.

— То есть чудес не случилось, — заметил Сталин.

— И хорошо, что не случилось, — произнёс Мерецков. — Чудеса плохо включать в оперативный план. А вот оружие, которое на выбранном участке уничтожает траншейную систему лучше обычной фугасной бомбы, в план включать можно и нужно.

Сталин чуть усмехнулся.

— Запишите эту мысль для конструкторов. Им иногда полезно напоминать, что армия требует не чуда, а повторяемого результата.

Маленков уже перелистывал производственную справку, где были сведены потребность в корпусах, взрывателях, химических компонентах и количество предприятий, которые можно было подключить к выпуску малой серии без серьёзного ущерба другим программам.

— Небольшую серию дать можем быстро, — сказал он. — Основное ограничение сейчас не корпус и даже не смесь, а система распыления и инициирования. Если инженеры дадут окончательную конструкцию после разбора отказов, в феврале можно выйти уже не на десятки изделий.

— На сколько? — спросил Сталин.

— Точную цифру сегодня не назову, — ответил Маленков. — Если не переделывать конструкцию радикально — на несколько сотен в месяц. Дальше придётся смотреть по материалам и загрузке заводов.

— Не нужно гнаться за количеством вперёд надёжности, — сказал Сталин. — Сорок четыре штуки нам уже дали три полных отказа и шесть неполных. В бою это терпимо для опыта, для серии — нет. Пусть сначала доведут.

Берия, сидевший напротив, ничего не сказал, но взгляд его на мгновение задержался на папке с техническим заключением, потому что менее двух недель назад в его собственном кабинете лежал совсем другой перечень предложений Штурмина, и объёмный взрыв занимал там всего несколько строк среди радиостанций, малошумного оружия, разгрузок и противобункерной бомбы. Теперь эти строки превратились в занятые высоты, тысячи людей, которые не остались лежать перед немецкими траншеями, и новую задачу для нескольких заводов.

Сталин тем временем уже перешёл к следующему вопросу.

— Что по железной дороге?

Каганович поднялся, подошёл к карте и провёл карандашом от района Шлиссельбурга на восток, где существующая железнодорожная сеть подходила ближе всего к освобождённой территории.

— Трассировщики и геодезисты вышли на местность ещё шестнадцатого, как только стало понятно, что коридор удержим, — сказал он. — Основной вариант примерно тот же, который рассматривали до операции, но теперь есть возможность провести часть линии по более удобным участкам, но всё равно дальше от немецких позиций. Это очень существенно. При ожидавшемся узком коридоре значительная часть дороги оказалась бы под прямым наблюдением противника и постоянным артиллерийским огнём. Сейчас нам всё равно придётся принимать меры против дальнобойной артиллерии, но немцы уже не видят путь с высот и не смогут бить по каждому составу корректируемым огнём.

— Какой срок вы считаете реальным, если обстановка на этом участке больше не изменится? — уточнил кто-то из сидевших за столом.

— Если сапёры нормально очистят полосу, а фронт удержит нынешний рубеж, временную однопутную линию рассчитываем положить к концу месяца, — ответил Каганович, немного подумав. — Может быть, управимся и раньше, но обещать этого я не стану, потому что больше всего времени заберут переправа и болотистый участок. Зато при такой ширине коридора строители смогут работать не только ночью, как пришлось бы делать, останься проход между немецкими позициями уже.

Следующий вопрос касался уже не самой постройки, а того, сколько грузов новая дорога сможет пропускать после открытия, и Каганович, не дожидаясь дополнительных уточнений, сразу развернул лежавшую перед ним схему.

— Первое время пропускная способность будет небольшой, всего несколько пар поездов в сутки, пока железнодорожники не отладят движение и не усилят временный путь. Затем объёмы можно будет постепенно наращивать, поэтому при нынешней ширине коридора я бы сразу предусматривал второй обходной участок и нормальные разъезды, чтобы через месяц не пришлось снова останавливать движение и переделывать уже построенное.

Микоян, до этого внимательно слушавший разговор военных и железнодорожников, наклонился к карте и несколько секунд рассматривал отмеченную на ней трассу.

— Меня больше интересует другое: когда эта дорога действительно начнёт давать Ленинграду больше грузов, чем нынешняя ледовая трасса, а не просто позволит провести первый состав для доклада?

Каганович не ответил сразу, ещё раз посмотрев на схему будущего пути и отмеченные возле переправы участки.

— Точно не в день прохождения первого поезда, потому что первые составы пойдут проверочными, скорость будет небольшой, а мост пока останется временным. Но если фронт удержит этот рубеж, и немцы не сумеют снова держать дорогу под постоянным огнём, уже в феврале железнодорожная линия должна стать главным направлением снабжения Ленинграда. Причём при такой ширине коридора её возможности окажутся значительно выше, чем мы рассчитывали первоначально, когда речь шла о гораздо более узком проходе.

— Значит, можно будет поднять нормы снабжения города, — сказал Микоян.

— После того как пойдут грузы, — ответил Сталин, не позволив разговору преждевременно перейти в обсуждение будущего изобилия. — Сначала построить дорогу, затем пустить поезд, потом считать хлеб. У нас уже бывали случаи, когда хлеб делили раньше, чем привозили.

Он снова посмотрел на карту, и теперь вопрос, которого ожидали и Говоров, и Мерецков, наконец прозвучал.

— Мга.

Несколько секунд никто не отвечал, потому что одно слово означало уже не развитие достигнутого успеха, а следующую операцию. Захват Мги резко улучшал бы положение Ленинграда, возвращал важный железнодорожный узел и заставлял немцев отводить фронт ещё дальше, однако именно там противник сейчас собирал всё, что успевал вытащить из разрушенного выступа.

Первым заговорил Мерецков:

— Взять можно, товарищ Сталин. Но не сегодня и не теми же батальонами без подготовки. Мы выиграли темп и благодаря этому не дали немцам закрепиться на Синявинских высотах. Если сейчас принять выигранный темп за бесконечный, мы очень быстро вернём все сбережённые потери. Передовые дивизии всё равно устали, артиллерия израсходовала значительную часть подвезённых боеприпасов, дороги разбиты, инженерные части заняты восстановлением проходов и коммуникаций. Немцы к Мге уже тянут резервы и, насколько видит разведка, собираются держаться серьёзно.

— Сколько вам нужно? — спросил Сталин.

— Минимум трое суток на перегруппировку, — ответил Мерецков. — Не на отдых. За эти трое суток подтянуть артиллерию, заменить часть первого эшелона, пополнить боеприпасы, разведать новую оборону и восстановить систему подавления уже по изменённым немецким сетям. После захвата радиоузла преимущество у нас было очень большое, но немцы не идиоты и теперь меняют порядок связи быстрее, чем мы успеваем его вскрывать.

— Леонид Александрович?

— Согласен с товарищем Мерецковым, — ответил Говоров. — Я бы только не давал противнику эти трое суток спокойно использовать. Авиация и артиллерия должны непрерывно работать по дорогам на Мгу, штабным районам и подходящим резервам, чтобы к началу следующего удара там не выросла новая укреплённая полоса. Разведку тоже надо вести непрерывно. Но вводить сейчас свежие части в бой без подготовки считаю неправильным.

Жуков, до этого почти не вмешивавшийся и слушавший разговор через отдельную линию, поддержал командующих:

— Они правы, товарищ Сталин. Сейчас самое ценное, что получили фронты, — не километры сами по себе, а возможность сохранить ударную группировку. В обычных условиях после такого прорыва половину пополнения пришлось бы сразу тратить на восстановление дивизий. Здесь части потрёпаны, но боеспособны. Если дать им трое суток и нормально подвезти снаряды, можно уже ставить задачу на Мгу всерьёз.

Сталин медленно прошёл вдоль карты и остановился возле красной линии, отделявшей занятые Синявинские высоты от района Мги.

— Значит, три дня, — сказал он. — За это время дорогу к Ленинграду строить без остановки, фронт расширять там, где это возможно без больших потерь, немецкие резервы бить на подходе. По «Шторму» — срочно разобрать все отказы и подготовить вторую партию. По малым радиостанциям Генеральному штабу вместе со связистами представить отдельный доклад: сколько можем делать, какие части получать должны в первую очередь и чему их надо учить, чтобы они не превращали эфир в базар. Систему радиоподавления изучить по итогам операции отдельно. Не только аппаратуру, а весь порядок от разведки частот до передачи цели станции подавления.

Василевский записывал распоряжения, Маленков уже делал пометки в своей производственной справке, а Каганович снова наклонился к карте, прикидывая, где можно провести будущую ветку дальше от немецкой артиллерии.

— И ещё, — продолжил Сталин, когда казалось, что разговор уже подошёл к концу. — Не делать из новых средств чудо. Сегодня немцы не знали, что мы умеем. Завтра будут знать. Послезавтра научатся менять частоты, глубже копать блиндажи и рассредоточивать людей перед налётом. Наше преимущество не в том, что мы сделали одну хорошую бомбу или маленькую радиостанцию. Преимущество будет только тогда, когда мы научимся пользоваться этим как привычным и понятным оружием.

Берия едва заметно улыбнулся, потому что сам ещё недавно пришёл почти к тому же выводу, только формулировал его значительно менее печатными словами.

Сталин положил карандаш возле карты.

— Товарищи Говоров и Мерецков.

— Слушаю, товарищ Сталин, — почти одновременно ответили оба командующих.

— За Ленинград спасибо вам и людям. Но праздновать будете после Мги. Сейчас закрепляйтесь, приводите войска в порядок и готовьте следующий удар.

— Понял, товарищ Сталин, — ответил Говоров.

— Будет сделано, — добавил Мерецков.

Связь отключили, однако совещание на этом не закончилось. Военные ещё долго разбирали состояние армий, Каганович требовал сапёрные и инженерные подразделения для очистки будущей железнодорожной трассы, Микоян считал, сколько продовольствия можно будет дополнительно отправлять в Ленинград после открытия движения, а Маленков выписывал предприятия, которым предстояло получать совершенно неожиданное задание на производство корпусов, распылителей и взрывателей для изделия, о существовании которого большинство директоров заводов ещё неделю назад даже не подозревало.

На карте южнее Ладоги оставалась красная полоса шириной до тридцати с лишним километров, и сама по себе она ещё не снимала блокаду, не отгоняла немецкую артиллерию от Ленинграда и не возвращала городу нормальную жизнь. Но теперь через эту полосу можно было проложить железную дорогу, провести автомобильные колонны, перебрасывать войска без Ладоги и снабжать фронт уже не через лёд, а непосредственно с Большой земли, а немцам, если они хотели снова замкнуть кольцо, пришлось бы сначала выбить две советские армии с Синявинских высот.