Ликвидация окруженных немецко-фашистских войск в районе Сталинграда — близится к концу.

За время наступления с 19 ноября 1942 года, Красная Армия в краткий срок успешно провела труднейшую операцию, окружив плотным кольцом 30 дивизий противника в районе Сталинграда. В числе окруженных вражеских войск — пять танковых, четыре моторизованных, двадцать пехотных и одна кавалерийская дивизии. Кроме того, были окружены четыре артиллерийских полка резерва Главного командования немецкой армии, шесть зенитных полков, один минометный полк и четыре отдельных инженерно-саперных батальона.

Сводка Совинформбюро от 16 января 1943 года

Волчье логово

Снег шёл над Восточной Пруссией с самого утра, мелкий, сухой и почти невидимый из окон до тех пор, пока порыв ветра не бросал его на тёмные стволы сосен, бетонные стены укрытий и крыши деревянных построек, разбросанных среди леса так, чтобы с воздуха ставка Верховного главнокомандования выглядела не штабом огромной армии, а плохо различимым среди деревьев хутором каких в этих местах было полно. Даже здесь, внутри нескольких поясов охраны, минных полей, заграждений и постов, война ощущалась не выстрелами и разрывами, а людьми, которые приезжали и уезжали почти круглые сутки, телефонными звонками, пачками телеграмм, картами, где разноцветные линии каждый день передвигались на несколько миллиметров, и лицами офицеров, всё чаще входивших в помещение для доклада с таким выражением, будто они заранее знали, что хозяину кабинета не понравится услышанное.

И сегодня всё это выглядело особенно плохо.

Доклад начинался с Ленинграда и закончиться Ленинградом должен был тоже, хотя Цейтцлер ещё до входа в зал предупреждал Кейтеля, что говорить придётся не об одном городе и даже не об одной группе армий. Советское наступление южнее Ладоги, от которого первоначально ожидали тяжёлых боёв и, в худшем случае, потери узкой полосы вдоль берега, развивалось значительно быстрее всех немецких расчётов. Шлиссельбург потерян, сухопутное сообщение с Ленинградом восстановлено, передовые части двух советских фронтов встретились раньше, чем штаб 18-й армии успел создать новый устойчивый рубеж, а затем произошло то, чего в ОКХ опасались больше всего: русские не остановились после выполнения первоначальной задачи, а продолжили давить на юг, использовали возникшую неразбериху и заняли Синявинские высоты.

Когда Цейтцлер дошёл до последнего пункта, Гитлер ещё слушал молча, только всё чаще постукивал пальцами по краю большого стола, на котором лежала карта группы армий «Север». Потом спросил, какой ширины теперь русский коридор, и начальник Генерального штаба сухопутных войск, не пытаясь смягчить цифру, ответил, что в наиболее опасном месте речь идёт примерно о двадцати километрах, местами значительно больше, причём потеря высот лишила 18-ю армию непосредственного наблюдения за существенной частью освобождённой территории.

Несколько секунд Гитлер просто смотрел на него, словно ожидал продолжения, которое отменит уже сказанное.

Продолжения не было.

— Двадцать километров? — переспросил он наконец, и голос пока оставался почти спокойным. — Вы хотите сказать, что русские не только прорвали блокаду, но за семь дней сумели отбросить наши войска настолько далеко, что теперь имеют возможность построить там железную дорогу?

Цейтцлер ответил, что строительство, по данным разведки, уже началось, после чего добавил, что советские инженерные части работают сразу на нескольких участках и, судя по интенсивности движения, русское командование намерено пустить первые составы в кратчайшие сроки. Именно эти слова и оказались последними, которые удалось произнести в относительно нормальной обстановке.

Гитлер вскочил настолько резко, что стоявший возле стола стул отлетел назад и ударился о стену, после чего привычное обсуждение военной обстановки исчезло, уступив место тому, что большинство присутствующих уже видело не раз и потому знало, что вмешиваться в первые минуты бессмысленно. Он кричал о трусости командования 18-й армии, о неспособности удерживать даже подготовленные позиции, о генералах, которые умеют только требовать новые дивизии и отступать после первого сильного удара, потом перешёл на Кюхлера, затем неожиданно на Люфтваффе, которая якобы позволила русской авиации безнаказанно работать над полем боя, после чего снова вернулся к сухопутным войскам и потребовал немедленно отбить Синявинские высоты, восстановить прежнюю линию и снова перерезать сухопутное сообщение Ленинграда с остальной Россией.

Цейтцлер стоял, опустив руки вдоль туловища, и молчал. Он не был трусом и давно научился выдерживать подобные вспышки, но сейчас на лице начальника Генерального штаба проступила такая усталость, что даже Кейтель несколько раз искоса посмотрел на него, словно опасаясь, что тот наконец ответит не то, что следовало отвечать фюреру. За последние месяцы Цейтцлер слишком часто объяснял одну и ту же вещь: дивизию нельзя одновременно держать под Ленинградом, в Демянском выступе, на центральном участке фронта и её же иметь в резерве. Если войска растянуты по фронту в тысячи километров, то приказом невозможно создать из них свежий корпус, сколько бы раз ни повторялось слово «держаться».

— Мой фюрер, — всё-таки произнёс он, когда Гитлер на секунду остановился, чтобы перевести дыхание, — если мы сейчас бросим последние резервы группы армий «Север» на немедленную контратаку против Синявино, мы, возможно, сумеем оттеснить русских на отдельных участках, но не восстановим прежнее положение. Они уже закрепляются, подтягивают артиллерию, а главное, их ударная группировка понесла значительно меньшие потери, чем мы ожидали. Через несколько дней они смогут снова наступать, и тогда у Кюхлера не останется ничего, чем закрывать Мгу.

Гитлер повернулся к нему всем телом, будто только сейчас заметил человека, который осмелился не согласиться.

— Вы опять предлагаете отступление?

— Я предлагаю не потерять ещё больше войск, — ответил Цейтцлер, и эта фраза прозвучала слишком устало, чтобы восприниматься как вызов. — Для восстановления устойчивого фронта нам нужен резерв. Реальный резерв, а не дивизия, снятая ночью с одного участка и утром отправленная на другой. Сейчас группа армий «Север» такого резерва не имеет.

— Она должна его найти!

— Искать больше негде.

Это было сказано негромко, почти без интонации, и, возможно, именно поэтому подействовало хуже любой резкости.

Гитлер шагнул к карте, схватил лежавший на столе карандаш и несколько раз ткнул им в район южнее Ладоги, требуя назвать части, которые можно перебросить к Мге немедленно. Цейтцлер называл их одну за другой и тут же объяснял, почему каждая уже связана боем, прикрывает другой участок или существует на карте в значительно более полном составе, чем в действительности. Когда речь дошла до Демянска и начальник Генерального штаба произнёс, что именно там находится единственная возможность высвободить несколько соединений без снятия их непосредственно с фронта, Гитлер швырнул карандаш на стол.

— Демянск не оставлять! Я уже запрещал даже обсуждать это!

— Тогда резервов не будет, — ответил Цейтцлер.

После этого всё и сорвалось окончательно.

Крик было слышно даже в соседнем помещении, несмотря на толстые стены и закрытые двери. Борман, сидевший немного в стороне с блокнотом, почти не поднимал глаз и записывал отдельные фразы, Кейтель несколько раз пытался вмешаться, обещая немедленно запросить Кюхлера о дополнительных возможностях, Геринг раздражённо доказывал, что нельзя сваливать поражение на авиацию, когда сухопутные войска сами теряют подготовленные рубежи, а Йодль наконец просто отошёл от стола и стал ждать, потому что никакого совещания больше не существовало.

Гитлер говорил всё быстрее, временами сбиваясь, лицо его покраснело, левая рука заметно дрожала, а когда он внезапно остановился, схватился пальцами за край стола и на несколько мгновений закрыл глаза, Борман первым позвал Морелля.

Личный врач появился почти сразу, будто ждал неподалёку именно такого исхода. Он тихо переговорил с Гитлером, выслушал раздражённое требование оставить его в покое, затем всё-таки убедил сесть и спустя несколько минут сделал успокаивающий укол, после которого фюрера увели в его помещения. Перед уходом Гитлер успел потребовать, чтобы никаких решений об отходе не принимали без него, Мгу удерживали любой ценой, а Кюхлер к вечеру представил план возвращения Синявинских высот.

Дверь закрылась.

Ещё некоторое время все молчали.

В помещении оставались Кейтель, Йодль, Цейтцлер, Геринг, Гиммлер, Риббентроп, Геббельс, Шпеер, Борман и Канарис, которого пригласили к докладу по действиям советской разведки и причинам неожиданно эффективного подавления немецкой связи. Несколько человек приехали в ставку ещё накануне, остальных вызвали после первых известий о масштабах русского прорыва, и теперь они оказались в необычном положении: Верховный главнокомандующий находился в соседнем здании под действием бром-нервацита[1], формально ничего важного решать без него было нельзя, но фронт от этого ждать не собирался.

Первым молчание нарушил Кейтель.

— Господа, — сказал он, медленно возвращаясь к столу, — приказ фюрера совершенно ясен. Мгу необходимо удержать, возможности восстановления прежнего положения следует изучить, а любые решения по Демянску отложить до его возвращения.

Цейтцлер посмотрел на него с таким выражением, словно пытался решить, действительно ли фельдмаршал сейчас хочет исполнения того, что говорит или просто выполняет привычную роль, проговаривая какие-то ритуальные вещи.

— Вильгельм, — произнёс он наконец, уже без официального тона, — если мы будем до вечера изучать возможность вернуть Синявино, русские до вечера продолжат подтягивать туда артиллерию, а послезавтра возвращать придётся уже не высоты, а Мгу. Я не предлагаю сейчас подписывать приказ об отходе из Демянска, если это так вас беспокоит. Я предлагаю хотя бы начать подготовку, которую в любом случае невозможно скрыть от самих себя: вывоз лишних складов, раненых, имущества, подготовка промежуточных рубежей и дорог. Если фюрер завтра снова запретит отход, войска останутся. Если согласится, мы не потеряем ещё неделю.

Йодль, всё это время молчавший, медленно кивнул, соглашаясь.

— Подготовку можно оформить как меры на случай нового русского наступления, — сказал он. — Она не обязывает нас оставить выступ, но даёт Кюхлеру возможность сделать это организованно, если решение будет принято. Самая опасная вещь сейчас — повторить то, что произошло под Ладогой, когда резерв начали собирать уже после прорыва.

Кейтель поморщился, однако спорить не стал, а Цейтцлер, почувствовав хотя бы небольшую поддержку, развернул карту группы армий «Север» и объяснил то, что пытался сказать Гитлеру. Демянский выступ последние месяцы пожирал людей не столько большими потерями, сколько самим фактом своего существования: длинная линия фронта, постоянные атаки русских, необходимость держать дороги, снабжать выступ и иметь внутри достаточно войск на случай нового окружения. Сокращение линии позволяло высвободить несколько дивизий и штабных частей, часть из которых после пополнения можно было отправить к Мге, а часть оставить настоящим резервом группы армий.

— Даже если вывести их завтра, это не будут свежие дивизии, — предупредил Цейтцлер, обращаясь уже ко всем. — Люди устали, полки недоукомплектованы, техника изношена. Не надо потом докладывать фюреру, что мы внезапно получили шесть полноценных соединений. Но это будут части, которые можно восстановить, вместо того чтобы продолжать расходовать их на удержание выступа, не дающего нам сейчас ничего, кроме красивой линии на карте.

Геринг тяжело откинулся в кресле и некоторое время молча рассматривал карту, затем раздражённо потёр висок.

— Если вы отдадите Демянск, русские объявят это новой великой победой, — сказал он. — После Ленинграда им именно этого и не хватает. Через неделю Москва будет рассказывать всему миру, что Вермахт бежит по всему фронту.

— Если мы не отдадим Демянск сами, — устало ответил Цейтцлер, — через месяц они могут объявить ту же победу, только вместе со списком разбитых дивизий.

Геббельс, до этого сидевший почти неподвижно и слушавший военных с плохо скрываемым раздражением человека, привыкшего иметь дело со словами и общественным настроением, а не километрами фронта, неожиданно поддержал Цейтцлера.

— Немецкий народ переживёт оставленный выступ, — сказал он, слегка наклонившись вперёд. — Нам вовсе не обязательно сообщать населению, что армия отступила из-за нехватки сил. Это будет плановое выравнивание фронта, высвобождение войск для решающих операций и уничтожение всего, что противник сможет использовать. Я найду формулировку. Гораздо хуже объяснять потом, почему мы сначала объявили позицию неприступной, а затем потеряли там несколько дивизий.

Борман наконец поднял голову от блокнота.

— Вы предлагаете готовить население к тому, что Германия будет оставлять занятую территорию?

Вопрос прозвучал спокойно, почти дружелюбно, но Геббельс слишком хорошо знал человека, который его задал, чтобы не услышать скрытого смысла.

— Я предлагаю готовить население к тому, что война требует решений, а не географического тщеславия, — ответил он после короткой паузы. — Если хотите, можете записать именно так, Мартин.

— Я записываю то, что считаю необходимым, — сказал Борман и снова опустил взгляд.

Геринг усмехнулся, но промолчал.

Разговор постепенно переставал быть продолжением сорванного доклада и превращался в первое за долгое время обсуждение, где никто не мог просто повернуться к Гитлеру и получить окончательное решение. Именно поэтому спорить начали серьёзнее. Риббентроп предложил решить проблему резервов политическим путём. Венгрия, Румыния, Словакия и Хорватия всё ещё располагали людьми, которых можно было потребовать для Восточного фронта, а Испанию следовало заставить увеличить пополнение Голубой дивизии. Если союзники хотят воспользоваться результатами побед Германии, заявил он, то должны действительно участвовать в войне, а не ограничиваться символическими контингентами.

Цейтцлер выслушал его до конца и только потом покачал головой.

— Я не возражаю против дополнительных дивизий, — сказал он. — Но давайте сразу договоримся, что мы не станем отправлять их под Мгу и считать равными немецким. Нам уже достаточно дорого обошлась привычка рисовать на карте одинаковый прямоугольник независимо от того, кто находится внутри. Венгерская или словацкая дивизия может занять спокойный участок, охранять коммуникации, прикрывать тыл, бороться с партизанами и тем самым освободить немецкую часть для фронта. Это будет полезно. Если же мы поставим союзников туда, куда завтра ударят русские танки и артиллерия, через сутки снова будем искать немцев, чтобы закрыть образовавшуюся дыру.

Риббентроп слегка покраснел.

— Если так говорить с союзниками, они вообще перестанут присылать войска.

— Тогда не говорите им так, — ответил Цейтцлер, пожимая плечами. — Вы дипломат. Найдите слова. Я говорю о том, куда потом ставить присланных людей.

На этот раз усмехнулся уже Йодль, а Геббельс отвёл глаза, скрывая улыбку.

Риббентроп, почувствовав, что дальнейший спор не принесёт ничего, переключился на Финляндию. По его мнению, сейчас наступил лучший момент потребовать от Хельсинки наконец активных действий на Карельском перешейке, ведь русские бросили большие силы южнее Ладоги, и удар финнов заставит Ленинградский фронт снимать дивизии с направления на Мгу.

— Требовать можно, — негромко сказал Канарис, впервые вмешавшись в разговор. — Получить будет сложнее.

Риббентроп повернулся к нему.

— У вас есть сведения, что Маннергейм откажется?

— У меня есть сведения, что Маннергейм уже полтора года отказывается делать именно то, что мы от него хотим, когда речь идёт о прямом наступлении на Ленинград, — ответил адмирал. — Финны готовы удерживать свои позиции, готовы связывать советские войска и охотно примут оружие, продовольствие и горючее. Но заставить их сейчас бросить армию на укреплённый перешеек только потому, что 18-я армия потеряла Синявино, будет чрезвычайно трудно. Давить стоит. Рассчитывать на результат при планировании операции я бы не стал.

— Вы в последнее время вообще ни на что не предлагаете рассчитывать, адмирал, — заметил Гиммлер.

Канарис повернул к нему голову.

— Это называется разведкой, рейхсфюрер. Если я начну докладывать только то, на что вам приятно рассчитывать, мне лучше перейти в министерство пропаганды.

Геббельс посмотрел на него с явным неудовольствием.

— У меня, адмирал, тоже иногда приходится иметь дело с фактами.

— Тогда вы понимаете, о чём я говорю.

Неловкая пауза продлилась недолго. Кейтель, не желая превращать совещание в обмен личными колкостями, спросил Канариса, что Абвер установил по поводу самой операции под Ленинградом и почему советское наступление оказалось настолько эффективным в первые двое суток. Именно ради этого адмирала и вызвали в ставку, и теперь он вынул из папки несколько листов, но читать их не стал.

— Мы пока не имеем полной картины, — начал Канарис. — Часть информации поступает от наших радиоразведывательных подразделений, часть из допросов людей, вышедших из районов первого удара. Однако три обстоятельства уже можно считать установленными. Первое: русские начали использовать значительно больше малых радиостанций непосредственно в передовых частях. По нескольким показаниям, связь имеется уже не только у рот и взводов, а в некоторых штурмовых частях едва ли не у каждого отделения. Второе, подавление наших радиосетей в первые часы операции стало не случайным и не широкополосным. Они очень точно знали основные и резервные частоты, порядок перехода и структуру корпусных сетей.

Цейтцлер помрачнел.

— Радиоцентр.

— Именно, — подтвердил Канарис. — За двое суток до наступления русская специальная группа захватила главный узел связи двадцать шестого корпуса. Охрана уничтожена, двое офицеров пропали, большая часть документов исчезла. Первоначально преследование ушло по ложному направлению, затем русские вывели группу к Ладоге и каким-то образом эвакуировали по воде. Одна из наших ягдкоманд попала под удар советских штурмовиков, вызванных, судя по всему, непосредственно самой группой.

Геринг резко выпрямился.

— Непосредственно?

— По имеющимся сведениям — да.

— Это невозможно. Для вызова авиации существует порядок, наземные пункты управления, связь с дивизией, корпусом…

— Очевидно, у русских теперь существует другой порядок, — спокойно ответил Канарис. — Или они сделали исключение для конкретной группы. В данном случае результат одинаков.

Геринг недовольно посмотрел на Кейтеля, словно тот обязан был объяснить, почему советские разведчики вдруг получили возможности, которых немецкое командование не желало признавать даже теоретически.

— Кто это был? — спросил Гиммлер.

Канарис помолчал секунду.

— Мы не располагаем абсолютно надёжным подтверждением, но по почерку действий, применённому оружию, характеру отхода и тому, что в преследование включились подразделения, ранее получавшие ориентировку именно на эту группу, я считаю вероятность высокой. Тихонов.

Имя ничего не говорило Риббентропу и Шпееру, зато Гиммлер сразу нахмурился.

— И Штурмин?

— Скорее всего.

После Волынского эта фамилия приобрела в комнате совершенно другой вес.

Новости о новогодней операции в Москве дошли до Берлина обрывками. Связь с группой Скорцени исчезла, несколько агентурных каналов просто исчезли, а попытки выяснить подробности дали только косвенное подтверждение того, что операция провалилась полностью. Сам Скорцени числился пропавшим, и хотя Гиммлер до сих пор отказывался признавать возможность его захвата, никто уже всерьёз не рассчитывал получить от него сообщение.

— Этот человек начинает появляться слишком часто, — произнёс Гиммлер, и в голосе впервые прозвучало не раздражение, а что-то похожее на тревогу. — Сталинград, наши генералы, агентурные сети, Москва, теперь Ленинград. Вы всё ещё считаете его просто хорошо подготовленным русским офицером?

— Я уже давно так не считаю, — ответил Канарис. — Вопрос в другом: кем именно его считать.

Он достал ещё один лист.

— Есть ещё одно обстоятельство. Новое авиационное оружие.

Шпеер заинтересованно поднял голову.

Канарис объяснил, что первые донесения казались противоречивыми именно потому, что люди пытались описывать явление привычными словами. Солдаты сообщали о необычных взрывах без характерной крупной воронки, после которых длинные участки траншей оказывались практически уничтожены, лёгкие перекрытия разрушались, двери блиндажей вырывало наружу или внутрь, а находившиеся в окопах люди погибали или на некоторое время полностью теряли способность сопротивляться. В нескольких местах уцелевшие говорили о каком-то облаке непосредственно перед взрывом, однако пока нельзя было уверенно установить, являлось ли оно частью действия боеприпаса или обычным дымом и снегом.

— Химическое оружие? — сразу спросил Геббельс.

— Пока оснований так считать нет, — ответил Канарис. — У выживших нет признаков отравления известными боевыми веществами. Скорее речь идёт о новом типе взрывного действия. Специалисты требуют образцы.

— Тогда возьмите образцы, — сказал Гиммлер.

Канарис посмотрел на него почти с сочувствием.

— Рейхсфюрер, если бы целая русская бомба лежала сейчас у нас на складе, я бы не рассказывал вам, что специалисты требуют образцы.

Министр промышленности Шпеер придвинул к себе один из листов.

— Что именно нужно?

— Осколки корпуса, остатки вещества, несработавший боеприпас, если удастся захватить, медицинские заключения по поражённым, фотографии мест применения. Всё. Даже земля и снег из зоны взрыва могут быть полезны.

— Я дам людей из технических служб, — сказал Шпеер. — Если мы поймём принцип, дальше можно говорить о воспроизведении или защите. Пока обсуждать нечего.

Канарис кивнул, а затем добавил то, что явно оставлял напоследок.

— Есть ещё совпадение, которое мне не нравится. В течение последних месяцев возле подразделений, связанных со Штурминым, последовательно появляются новинки неуклонно изменяющие эффктивность их полевой разведки. Малые радиостанции, необычное снаряжение, оружие со сниженным звуком выстрела, новые мины. Теперь, вскоре после того как его группа действует в интересах Ленинградского фронта, русские впервые применяют новое средство поражения и одновременно демонстрируют значительно более организованное радиоподавление. Я не утверждаю, что всё это изобрёл один человек. Это было бы нелепо. Но я считаю ошибкой продолжать рассматривать текущие изменения в отрыве друг от друга. Возможно, русские таким образом вводят в игру технический центр или группу специалистов, доступ к которой мы пока не видим.

— А возможно, русские просто научились воевать, — негромко произнёс Йодль.

Канарис повернулся к нему.

— Это самый неприятный вариант из всех.

В комнате снова стало тихо.

Именно эта мысль беспокоила Цейтцлера больше всего, хотя он вряд ли сформулировал бы её таким образом. Одно новое оружие можно изучить, частоту можно поменять, против конкретной группы можно создать другую группу. Гораздо хуже было представить, что противник начал быстрее соединять уже существующие возможности: разведчик видит цель, передаёт её по радио, штаб не тратит двадцать минут на согласование, самолёт приходит туда, куда его вызвали; захваченные документы немедленно попадают связистам, и через сутки помехи ставятся не вообще, а на нужных частотах; новое оружие не лежит годами на полигоне, а несколькими десятками экземпляров отправляется прямо на фронт.

— Тогда менять надо не одну частоту, — сказал он после долгой паузы. — Нужно менять весь порядок связи нашей армии. И не только там.

Канарис согласился.

— Полный комплект таблиц больше нельзя хранить в одном полевом узле, армейские, корпусные и дивизионные сети следует разделить, резервные частоты менять чаще, часть передатчиков использовать как ложные, а при угрозе захвата документов вводить не обычный порядок смены позывных, а полный аварийный переход.

Цейтцлер добавил требование восстановить курьерскую связь и заранее готовить резервные проводные линии, потому что надежда исключительно на радио после первого артиллерийского удара теперь могла обернуться тем же, что произошло под Синявино.

— И всё это потребует больше оборудования, кабеля, машин и обученных людей, — заметил Шпеер. — Я просто напоминаю, чтобы через неделю мне не принесли список на двадцать тысяч радиостанций и не спросили, почему они ещё не изготовлены.

— Вам принесут список, — устало сказал Цейтцлер. — Потому что после этой операции принесут списки все.

Шпеер даже не улыбнулся.

— Вот поэтому нам придётся решить, что важнее. Радиостанции, танки, противотанковые пушки, боеприпасы, автомобили или ещё один новый заказ, о котором я узнаю завтра утром. Заводы не расширяются от того, что мы повышаем голос.

Геббельс, до этого слушавший технический разговор с заметным нетерпением, воспользовался моментом.

— Зато можно расширить рабочую силу.

Шпеер посмотрел на него с удивлением.

— Каким образом?

— Закрыть то, без чего страна может обойтись во время войны. Сколько ещё мужчин сидят в магазинах, конторах, ресторанах и никому не нужных гражданских учреждениях? Сколько женщин всё ещё не привлечены к производству? Мы ведём войну так, будто можем одновременно сохранять привычную жизнь и воевать против половины мира. Возможно, пора наконец объяснить немцам, что это невозможно.

Геббельс говорил всё горячее, и теперь в нём появилось то самое возбуждение, которое обычно предшествовало большим пропагандистским кампаниям. В поражении под Ленинградом он видел не только угрозу, но и возможность заставить общество принять меры, которые ещё полгода назад вызвали бы раздражение: закрытие части предприятий обслуживания, сокращение гражданского потребления, более широкое привлечение женщин, перераспределение рабочих, расширение трудовой повинности.

— Люди выдержат больше, чем мы думаем, если им наконец сказать, что от них зависит исход войны, — продолжал он. — До сих пор мы слишком часто обещали им, что победа уже почти достигнута. После событий последних месяцев это обещание начинает звучать хуже правды.

Геринг недовольно пошевелился.

— Вы предлагаете объявить населению, что положение критическое?

— Я предлагаю объявить, что Германия должна мобилизовать все силы для окончательной победы, — ответил Геббельс. — Это совсем другое.

— Для вас, возможно.

— Для миллионов людей разница именно в словах, Герман. В этом и состоит моя работа.

Шпеер дождался, пока они замолчат.

— Дополнительная рабочая сила нужна, — признал он. — Но если начать без разбора забирать людей с заводов в армию и заменять их кем придётся, производство упадёт, а не вырастет. Квалифицированного токаря нельзя заменить женщиной, иностранным рабочим или подростком за три дня. Можно закрыть часть гражданских предприятий, можно перевести людей, можно шире использовать иностранных рабочих, можно ещё раз пересмотреть освобождения от призыва. Но всё это надо делать по спискам, а не лозунгом.

Геббельс кивнул неожиданно спокойно.

— Тогда дайте мне списки того, что можно закрыть, а я добьюсь, чтобы это закрыли.

— Если господин Борман не решит, что каждый владелец гостиницы является незаменимым партийным работником, — сказал Шпеер.

Борман поднял глаза.

— Если вы дадите конкретные предложения, партия их рассмотрит.

— Вот этого я и боюсь, — негромко ответил Шпеер.

Кейтель вмешался раньше, чем разговор успел зайти слишком далеко.

— Господа, вопрос общей мобилизации потребует решения фюрера. Мы можем подготовить предложения, но не более. Сейчас всё-таки необходимо понять, чем закрывать фронт в ближайшие недели.

Риббентроп снова заговорил о союзниках, и на этот раз спор оказался более предметным. Решили подготовить требования к Венгрии, Румынии и Словакии о дополнительных контингентах, однако по настоянию Цейтцлера их предполагалось использовать прежде всего на менее опасных участках, в охране коммуникаций и тыловых районах, снимая оттуда немецкие части. От Испании собирались потребовать ускоренного пополнения уже находившейся под Ленинградом дивизии. По Финляндии Риббентроп получил поручение немедленно выяснить, чего можно добиться политическим давлением, но при планировании обороны Мги никакой финский удар учитывать не собирались.

Гиммлер предложил расширить набор иностранных добровольцев в войска СС и одновременно усилить антипартизанские части на оккупированных территориях, потому что, по его словам, всё больше немецких дивизий приходилось отвлекать на охрану железных дорог, мостов и складов. Цейтцлер не возражал против первого, но резко выступил против превращения борьбы с партизанами в ещё один бездонный колодец для немецких батальонов.

— Если вы хотите освободить людей для фронта, — сказал он Гиммлеру, — используйте местную полицию, союзные части, охранные формирования, кого угодно. Я не могу отдавать вам ещё три немецкие дивизии, чтобы они месяцами ходили по лесам, а потом объяснять Кюхлеру, что под Мгой резервов нет.

— Партизаны уничтожают наши коммуникации, — холодно возразил Гиммлер.

— Именно поэтому я предлагаю охранять коммуникации. Но если вы собираетесь очищать от партизан каждый лес от Балтики до Чёрного моря, вам понадобится армия больше той, что уже находится на Востоке.

Гиммлеру ответ явно не понравился, однако спорить с цифрами было трудно.

Геринг тем временем наконец нашёл вопрос, в котором мог предложить конкретное действие. Потерянный коридор, заявил он, ещё не означает, что русские смогут спокойно им пользоваться. Если артиллерия больше не имеет наблюдения с Синявинских высот, Люфтваффе возьмёт на себя разведку и систематические удары по строящейся железной дороге, мостам, станциям разгрузки и скоплениям транспорта. Он обещал выделить специальные группы бомбардировщиков и разведчиков и довольно быстро перешёл к тому, сколько русских эшелонов можно будет уничтожать ежедневно, пока Йодль не попросил сначала обнаружить дорогу, затем дождаться её строительства и лишь после этого подсчитывать уничтоженные поезда.

— Я не говорю, что это невозможно, — добавил Йодль, заметив выражение лица рейхсмаршала. — Я говорю, что русские тоже будут прикрывать коридор авиацией и зенитной артиллерией. Если мы хотим сделать снабжение Ленинграда дорогим, нужно работать систематически, а не устроить три больших налёта и через неделю забыть о направлении.

— Я сам определю, как использовать авиацию, — ответил Геринг.

— Разумеется, — сказал Йодль. — Тогда я только прошу, чтобы 18-я армия заранее знала, когда именно эта авиация собирается ей помогать.

Борман снова что-то записал.

Цейтцлер дождался, пока спор затихнет, и положил на карту другую кальку.

— Есть ещё Запад.

Теперь недовольство появилось уже на лице Кейтеля.

Начальник Генерального штаба предложил начать подготовку переброски с Запада двух или трёх пехотных дивизий, нескольких противотанковых подразделений и маршевых батальонов, не дожидаясь, пока ситуация под Мгой станет критической. Резервы во Франции и Нидерландах были нужны, никто этого не отрицал, но непосредственного крупного наступления союзников там пока не происходило, тогда как Восточный фронт уже требовал людей.

— Рундштедт будет возражать, — сказал Кейтель.

— Конечно, будет, — ответил Цейтцлер. — Кюхлер тоже возражал бы, если бы мы снимали у него дивизии. Каждый командующий уверен, что именно его фронт нельзя ослаблять. Поэтому у нас и существует Верховное командование.

— А если англичане высадятся?

— Тогда будем решать новую задачу. Сейчас русские уже наступают, а англичане и американцы даже не собираются.

Эта простая фраза повисла над столом тяжелее многих предыдущих.

Именно тогда Цейтцлер решился перейти к вопросу, который ещё утром собирался обсуждать только с Кейтелем и Йодлем.

— Если мы хотим получить резервы не один раз, — сказал он, — придётся сокращать фронт не только на Демянске.

Кейтель сразу понял.

— Ржев?

— Да.

Борман перестал писать.

Даже Геббельс повернулся к карте.

Цейтцлер не предлагал немедленного отхода и прекрасно понимал, что после сегодняшней сцены ещё одно слово об оставлении территории вызовет у Гитлера новую ярость. Но Ржевско-Вяземский выступ связывал огромное количество войск и создавал фронт, который Германия всё меньше могла себе позволить. Если подготовить отход заранее, вывезти имущество, заминировать дороги, разрушить то, что нельзя увезти, и сократить линию, группа армий «Центр» получит настоящий резерв, а не несколько батальонов, перебрасываемых с участка на участок.

Геббельс долго смотрел на карту.

— Демянск ещё можно объяснить населению как местную корректировку, — сказал он наконец. — Ржев будет заметнее.

— Русские это объявят великой победой в любом случае, — ответил Цейтцлер. — Меня сейчас больше интересует, сколько дивизий мы высвободим после сокращения фронта.

— Фюрер не согласится.

— Возможно. Но если мы даже не подготовим расчёты, он точно не согласится, потому что обсуждать будет нечего.

Йодль поддержал предложение подготовить варианты без принятия окончательного решения. Даже Кейтель после некоторого колебания согласился, что штабная разработка сама по себе не нарушает приказа удерживать позиции. Борман ничего не сказал, однако Цейтцлер прекрасно видел, что именно этот разговор будет пересказан Гитлеру особенно подробно.

Никто из присутствующих не называл всё это переломом. Слишком рано.

Германия всё ещё занимала огромные территории, Вермахт сохранял миллионы солдат, заводы выпускали всё больше оружия, а на большинстве карт Восточный фронт находился в сотнях километров от довоенной границы рейха. Геринг по-прежнему был уверен, что несколько сильных ударов авиации превратят русский коридор в кладбище поездов, Риббентроп рассчитывал привезти из Будапешта и Бухареста новые дивизии, Гиммлер видел неисчерпаемый источник людей в иностранных добровольцах, а Геббельс уже мысленно строил речь, после которой немецкий рабочий должен был добровольно согласиться работать дольше, есть меньше и отправлять в армию ещё одного сына.

Но Цейтцлер, собирая карты, думал совсем о другом.

Полгода назад вопрос ставился так: где наступать дальше.

Теперь всё чаще приходилось решать, какой выступ оставить, какую дивизию снять, какой участок ослабить, чтобы удержать другой, и сколько километров территории можно отдать сегодня, чтобы завтра не потерять вместе с этой территорией людей.

Канарис задержался у двери рядом с Йодлем, ожидая, пока освободится проход, и тихо сказал:

— Есть ещё одно распоряжение, которое я хотел бы получить официально.

— Какое?

— По Штурмину.

Йодль устало посмотрел на него.

— Опять?

— Именно поэтому.

Они отошли немного в сторону, чтобы их не слышал Гиммлер, разговаривавший с Борманом.

— До сих пор задача формулировалась просто: установить местонахождение, по возможности захватить, если захват невозможен — уничтожить, — продолжил Канарис. — После Волынского эта формулировка уже стоила нам слишком дорого и ничего не дала. Теперь я хочу изменить приоритет.

— На какой?

— Сначала понять, с кем он работает и куда уходят его предложения. Если он действительно связан с появлением новых технических средств, одного Штурмина мало. Нас должны интересовать институты, конструкторы, заводы, полигоны. Все, кто доводит эти разработки до войск. Мы слишком долго смотрели только на него.

Йодль немного подумал.

— Гиммлер будет против.

— Поэтому я говорю с вами.

— А если возможность взять его появится?

Канарис усмехнулся.

— Тогда брать. Желательно живым. Но если он погибнет, а вся остальная цепочка останется на месте, мы ничего не выиграем.

Йодль кивнул.

— Подготовьте записку. Всё, что удалось установить по его связи с новыми разработками. Без домыслов о сверхоружии и русских гениях.

— Разумеется.

Из внутреннего коридора появился адъютант и сообщил Кейтелю, что фюрер проснулся и через час намерен снова заслушать обстановку.

Цейтцлер, уже поднявшийся из-за стола, снова сел и попросил принести кофе.

— Вы думаете, он согласится на Демянск? — тихо спросил Йодль.

Цейтцлер потёр глаза.

— Сегодня — нет. Завтра, возможно, тоже нет. Но дивизий от этого больше не станет.

Он придвинул к себе карту Демянского выступа и начал отмечать дороги, по которым следовало в первую очередь вывозить склады и тяжёлое имущество.