Операция по уничтожению гитлеровских захватчиков, попавших под окружение в Сталинграде завершена. Об этом доложил командующий Донским фронтом генерал-лейтенант Роскоссовский на заседании Совета Обороны. Отдельные незначительные группы продолжают неорганизованное сопротивление, но мобильные группы пехоты и бронетехники, оперативно уничтожают их, освобождая советскую землю от фашистов.

От Советского Информбюро 10 января 1943 года

Искра

Немцы снова возобновили преследование уходящей группы около четырёх утра, когда до берега Ладоги, если верить карте, оставалось километров десять по прямой и почти вдвое больше по тому маршруту, которым Тихонов собирался вести группу, обходя дороги, населённые пункты и особенно лесные просеки, где свежий снег почти не оставлял шансов пройти незамеченными. За минувшие сутки погода испортилась окончательно и мороз, ещё вчера державшийся около десяти градусов, усилился. Низкое небо опустилось почти до верхушек елей, а мелкий сухой снег, то прекращавшийся, то снова начинавший сыпать из серой мути, постепенно заравнивал следы, что в другой ситуации можно было бы считать подарком судьбы, но теперь этот подарок доставался обеим сторонам, и немцы, потерявшие направление после ночного налёта, получили возможность начать поиск почти заново, уже не доверяя старым отпечаткам и внимательно проверяя каждую подозрительную просеку.

Группа шла шестой час без привалов, утаскивая с собой на лёгких раскладных санках двух немецких офицеров, три набитых документами прорезиненных мешка, несколько рабочих журналов, планшеты с картами и тяжёлую металлическую кассету, содержимое которой Сулакшин объявил настолько ценным, что отказался бросить её даже после того, как сам дважды поскользнулся под тяжестью груза и едва не свернул шею. В кассете лежали комплекты кварцев, таблицы рабочих частот, запасные позывные и несколько блоков, снятых с аппаратуры полевого узла связи 26 армейского корпуса, а в мешках находилось то, ради чего разведывательное управление Ленинградского фронта готово было простить группе едва ли не любые потери: журналы радиосетей армейского и корпусного уровня, схемы проводных линий, рабочие записи дежурных офицеров, списки станций, расписания смены частот и пачка донесений, которые немцы ещё вечером спокойно складывали в сейф, не предполагая, что через несколько часов этот сейф будут открывать уже не ключом.

Сам узел располагался именно там, где и должен был находиться нормальный армейский радиоцентр, то есть не возле штаба, как почему-то представлялось людям, мало знакомым с работой связи, а в нескольких километрах от него, в стороне от основных дорог и мест постоянного движения штабных машин, поскольку десятки передатчиков, круглосуточно работающих в эфире, представляли собой слишком хороший ориентир для радиоразведки противника. Немцы это понимали ничуть не хуже русских, поэтому командование корпуса держало основной полевой узел в небольшом лесном посёлке, прикрыв его ротой охраны, зенитными пулемётами, несколькими наружными постами и отдельной линией полевой жандармерии, а сам штаб находился настолько далеко, чтобы даже очень удачная работа советских пеленгаторов не закончилась прилётом нескольких залпов тяжёлой артиллерии прямо на голову командующего.

Тихонов и не собирался искать штаб. Задача, полученная перед выходом, формулировалась куда скромнее и, как почти всегда происходило с заданиями, которые Генеральный штаб называл скромными, требовала пройти через немецкую линию обороны, добраться до района, где разведка фронта уже несколько недель пыталась нащупать крупный радиоцентр, взять желательно живьём одного-двух офицеров связи, забрать всё, что удастся унести, и вернуться до того момента, когда немцы поймут не только, что именно произошло, но и кого теперь надо ловить. Первые три пункта группа выполнила почти неприлично легко, потому что дежурная смена радиоцентра оказалась готова к советской артиллерии, авиации, партизанам и даже внезапной проверке из штаба, но совершенно не предполагала, что несколько человек в немецкой форме бесшумно снимут пять наружных постов, перережут связь караулки с ротным помещением, пройдут через хозяйственный двор и окажутся внутри главного здания раньше, чем первый часовой успеет понять, почему знакомый унтер-офицер, только что прошедший мимо него по коридору, вдруг заговорил со своим спутником по-русски.

Алексей вспоминал всё это сейчас почти равнодушно, больше следя за лесом по левую руку, чем перебирая подробности минувшей ночи, хотя иногда перед глазами всплывали отдельные куски, слишком яркие, чтобы раствориться в общей памяти: сидящий возле печки солдат, который так и не выпустил кружку из рук, когда тяжёлая пуля из малошумного автомата ударила его под ухо; огромная аппаратная, залитая тусклым электрическим светом; длинные столы, вдоль которых тянулись провода; девушки-связистки, которых Катерина почти пинками загнала в дальнюю комнату и заперла там, прежде чем кто-нибудь успел начать стрелять; Сулакшин, замерший перед открытым шкафом с документами с таким выражением лица, словно ему вдруг показали царскую сокровищницу; и совершенно ошалевший гауптман, вышедший из соседней комнаты в одном белье и сапогах, потому что тревогу подняли как раз в тот момент, когда он собирался ложиться спать.

Охрану зачистили полностью, но и здесь всё закончилось быстрее, чем ожидал Тихонов, поскольку первые часовые умерли молча, дежурная группа, поднятая коротким звонком с наружного поста, вышла к служебному входу прямо под стволы Соколова и Гарсиа, а оставшихся добрали уже внутри, не давая им собраться и понять, сколько русских вообще находится в здании. Стреляли мало, в основном из оружия с приборами снижения звука, гранаты не применяли вовсе, и когда Сулакшин, перебирая документы, вдруг потребовал взять живым начальника смены, Алексей успел срубить того ударом в череп раньше, чем немец достал из кобуры оружие. Второго офицера нашли возле передатчиков, когда обер-лейтенант, инженер по образованию, пытался сжечь какую-то папку в железной урне и даже успел поднести зажигалку к бумаге, но Восканян вежливо объяснил ему жестом и движением ствола, что подобное поведение может сильно сократить продолжительность жизни, после чего инженер перестал проявлять инициативу.

Самым удачным оказался даже не захват документов, а то, что Семён не позволил сразу уничтожить радиоцентр. Пока Копытин вместе с Соколовым изображали в другом конце посёлка короткий бой, Сулакшин усадил перепуганного немецкого радиста за исправную станцию и под стволом автомата заставил передать в штаб охранной роты сообщение о нападении крупной русской диверсионной группы, которая после боя якобы ушла на юг, в сторону Мги. Передача была настоящей, с действующим позывным, правильной формой вызова и всеми необходимыми служебными словами, а для окончательной убедительности Копытин оставил на южной дороге несколько следов, пустой магазин, кусок окровавленного бинта и две мины, крепко проредивших команду преследования и окончательно убедила первую группу, что русские ушли именно туда.

Пока полевая жандармерия, поднятые по тревоге пехотинцы и присоединившиеся к ним бойцы ягдкоманд Абвера прочёсывали совершенно пустой квадрат, Тихонов увёл своих почти строго на север, пройдя за несколько часов расстояние, которое обычно растягивали на всю ночь, и к рассвету уже надеялся, что худшее осталось позади. Немцы, однако, довольно быстро разобрались с обманом, а когда на место прибыл кто-то достаточно умный, чтобы сопоставить время нападения, направление ложной передачи и реальную ценность похищенных документов, на поиск бросили уже не случайно собранных солдат, а несколько специально подготовленных групп, среди которых Восканян ещё днём заметил людей в эсэсовских маскхалатах, державшихся совсем иначе, чем обычная пехота.

— Снова идут, — негромко произнёс Сарик, появившись из-за елей настолько неожиданно, что немецкий обер-лейтенант вздрогнул и едва не получил коленом от Энрико. — Передняя группа человек двенадцать, за ней ещё одна, сколько там народа, пока не понял. — Раздался звук выстрела. — Собаки есть, но одна уже никуда не бежит.

Тихонов остановился возле толстого ствола сосны, развернул карту и несколько секунд смотрел на неё, пока Сулакшин, присев рядом, осторожно снял рукавицу и ткнул пальцем в извилистую лесную дорогу, по которой группа прошла меньше часа назад. Если продолжать двигаться прежним маршрутом, немцы рано или поздно догонят их на открытом участке возле старой вырубки, где лес отходил в стороны метров на пятьсот, оставляя посередине низкую заболоченную долину, сейчас скрытую снегом, и Тихонову совершенно не хотелось устраивать там обычную перестрелку, особенно имея двух пленных и почти центнер документов.

— Витя с Борей задержат их минут на двадцать, но нам больше и не надо, — сказал Тихонов, обращаясь к Копытину, который уже начинал снимать рюкзак. — Давайте без геройства, задача не положить всех, а заставить бояться.

Копытин только кивнул, потому что всё необходимое ему объяснили ещё до выхода, и вместе с Соколовым словно призрак исчез в лесу, а остальные двинулись дальше, постепенно забирая западнее. Через несколько минут позади негромко хлопнул один взрыв, затем спустя довольно большой промежуток второй, и Сарик, прислушавшись, усмехнулся, поскольку хорошо представлял, что сейчас происходило на старом следе. Передовые немцы нашли первую очевидную ловушку, остановились, вызвали сапёра, попытались снять её, а после чего кто-то из особенно осторожных решил проверить путь рядом и как раз в это время сработали обе мины, отправляя евроинтеграторов в их евроинтеграторский ад. Копытин любил подобные игры и при наличии времени умел превращать несколько десятков метров обычной лесной дороги в кровавый лабиринт, где приходилось двигаться медленно, очень внимательно и всё равно платить за каждый метр жизнями.

Однако Тихонов прекрасно понимал, что одними минами преследователей не остановить. Немцы могли позволить себе потерять даже несколько сотен людей, потому что им не требовалось возвращаться через фронт с пленными и мешками документов, а за их спиной находились дороги, машины, свежие подразделения и возможность перекрыть предполагаемые направления отхода. Поэтому, когда впереди показалась та самая вырубка, а Сулакшин сообщил, что контрольный сеанс связи с авиационным полком начнётся через двенадцать минут, Тихонов изменил маршрут, провёл группу вдоль западного края открытого места и, выбрав небольшой овраг, приказал остановиться.

Это была ещё одна вещь, которую Алексей когда-то просто считал очевидной, и которая за последние месяцы постепенно перестала казаться окружающим фантастикой. Основная радиостанция в группе давно уже служила не только для связи между группой и радиоцентром разведки. По его просьбе, Тихонов, прекрасно понимавший цену возможности быстро получить огневую поддержку, выжал из Генерального штаба согласование с армейской авиацией, затем связисты разработали простую систему передачи координат через заранее нанесённые на карты квадраты, а лётчикам выделили несколько контрольных частот и объяснили, что если группа с определённым позывным просит ударить по обозначенной точке, то уточнять через три штаба, кто именно дал ей такое право, не требуется. Пока подобная система работала только в нескольких случаях и требовала почти циркового совпадения времени, погоды и наличия свободных самолётов, но сегодня всё это совпало.

Сулакшин развернул длинную «куликовку», прижал наушник и после нескольких секунд ожидания вызвал «Берёзу», обозначавшую радиопост авиасоединения, а когда в ответ сквозь треск помех пришёл знакомый голос, коротко передал квадрат, направление движения цели и запросил удар пары штурмовиков. Немецкий гауптман, до этого старательно изображавший человека, совершенно не интересующегося разговорами своих конвоиров, заметно напрягся, особенно когда услышал слово «самолёты», однако Алексей только мельком посмотрел на пленного и снова перевёл взгляд на лес, потому что объяснять немецкому офицеру связи, насколько сильно изменилась за последние месяцы работа маленькой группы русских разведчиков, совершенно не собирался.

Самолёты обещали через пятнадцать минут.

К этому времени Восканян уже вернулся, сообщив, что немцы минные ловушки обезвредили, своими телами, и снова двигаются, хотя теперь делают это значительно осторожнее, а передовой отряд сменили люди в белых маскхалатах, явно решивших, что первая группа слишком дорого платит за обучение. Тихонов дождался, пока все свои уйдут достаточно далеко, затем Копытин с Сариком оставили на дороге несколько свежих следов который любой нормальные преследователи обязательно сочтут точным указанием на маршрут, после чего отошли к западному краю вырубки, где снег уже был истоптан самой группой.

Немцы появились примерно тогда, когда где-то далеко за лесом начал нарастать глухой рокот моторов. Сначала на белом пространстве показались два человека, остановились, внимательно осмотрели вырубку и дали знак остальным, затем из деревьев один за другим вышли ещё несколько, широко растягиваясь по фронту и явно опасаясь стрельбы с противоположной стороны. Они всё делали правильно, и в другой ситуации подобная осторожность почти наверняка спасла бы им жизнь, однако сейчас проблема заключалась в том, что Тихонов вообще не собирался с ними вступать в огневой контакт.

Копытин выстрелил сигнальной ракетой в сторону противника, оранжевый огонь коротко вспыхнул над южной частью вырубки, а затем над верхушками деревьев появились два «Ил–2», шедшие настолько низко, что Алексей на мгновение увидел не только красные звёзды, но и тёмные головы пилотов под фонарями кабин. Первый штурмовик довернул прямо над лесом и лёг вдоль дороги, второй немного отстал, ложась на боевой курс, а через несколько секунд пространство впереди вспухло длинной цепочкой разрывов и снежных фонтанов. Немцы бросились в стороны, кто-то успел нырнуть за деревья, один человек побежал обратно, но первая машина уже прошила опушку пушками, после чего под крыльями мелькнули алые росчерки реактивных снарядов.

Удар получился не таким эффектным, каким его наверняка показали бы в кино, зато исключительно результативным. Несколько деревьев словно срезало, на дороге образовались две большие воронки, а там, где ещё минуту назад двигалась передовая ягдкоманда, теперь лежали вперемешку люди, оружие и обломки ветвей. Второй «Ил» прошёл чуть севернее, ударив по тем, кто остался в лесу, затем оба самолёта развернулись над вырубкой и сделали ещё один заход, уже почти не тратя боеприпасов на открытую дорогу и прочёсывая пушечными очередями края леса.

— Ну вот, — удовлетворённо произнёс Сулакшин, наблюдавший за происходящим через бинокль. — А говорили, что разведчикам авиация не положена.

— Нам хрена откажешь, — ответил Тихонов, не отрываясь от карты. — Пошли. Рупь за сотню, если через час они сюда ещё одну роту не пригонят.

Немецкий гауптман резко поскучнел, и больше вопросов не задавал.

Дальнейший отход превратился в ту самую неприятную часть работы, когда преследователь уже понимает все старые приёмы и начинает ждать новых, а уходящая группа понимает, что противник это понимает, и потому старается каждый раз делать чуть иначе. Копытин больше почти не минировал основной след, зато дважды оставлял ловушки в местах, которые немцы могли использовать для обхода, Восканян несколько раз задерживался, чтобы снять особенно настырных наблюдателей, а Тихонов один раз специально позволил преследователям подойти почти на полкилометра, после чего развернул группу в короткую засаду, и несколько минут лес гремел автоматными очередями, пока передовой немецкий отряд, потеряв сразу половину, не лёг в снег и не начал осторожно отползать назад. Пленных при этом даже не укладывали на землю: Гарсиа просто прижал их к стволам деревьев и предупредил, что если кто-нибудь попробует воспользоваться суматохой, то здесь и останется.

К полудню преследование стало значительно слабее. Немцы не отказались от поиска, но теперь шли осторожно, постоянно ожидая очередной мины, снайпера или засады, а это было именно то, чего добивался Тихонов: не уничтожить всех, кто висит на хвосте, а заставить их тратить на каждый километр втрое больше времени, чем тратит группа. Снег снова усилился, следы заметало прямо на глазах, и когда около двух часов дня впереди стал чувствоваться ладожский ветер, Алексей впервые за весь переход решил, что они действительно могут уйти.

Озеро открылось за последней полосой леса огромным бело-серым пространством, уходящим куда-то под низкое небо, и только значительно правее, там, где ветер вместе с течением разломал ещё недостаточно крепкий лёд, темнела широкая полоса открытой воды. Но аэросани легко справлялись с любой поверхностью и ждали их прямо на берегу. Рядом уже находились моряки чтобы помочь в загрузке, и командир отряда, обветренный лейтенант в белом маскхалате поверх морской формы, только поздоровался с Тихоновым и сразу распорядился грузить документы, явно считая людей менее ценными, чем мешки, ради которых они вообще полезли к занятому немцами берегу.

Документы, пленные и один человек уместились внутри первых саней, а Тихонов занял место стрелка, распределив остальных и пленных по оставшимся четырём машинам.

Но немцы всё-таки успели.

Когда аэросани стали выруливать на лёд, из леса ударил пулемёт, пули с сухим щёлканьем пошли по снегу, одна пробила борт саней, а Ласкин, согнав матроса от пулемёта, очень точно всадил очередь в копошащихся на берегу людей, и пулемёт замолчал, затем справа начали стрелять автоматы, но дистанция была уже слишком велика, а люди на берегу не собирались принимать последний бой ради красивых рапортов командиров и через несколько минут аэросани, принявшие их на борт почти у самой кромки льда, дали ход, постепенно растворяясь в снежной мути под бессильные очереди с берега.

Только после этого Алексей позволил себе откинутся на дребезжащую от вибрации стенку и прикрыть глаза.

Последние сутки тело работало как исправный механизм, который не спрашивает хозяина, хочется ему двигаться или нет, и теперь, когда напряжение исчезло, сразу навалилась такая усталость, что он едва не уснул, прислонившись спиной к холодной стенке. Рядом Сулакшин устроился, облокотившись на топливный бак и прижав металлическую кассету к груди.

— Там действительно настолько интересно? — спросил Алексей, заставляя себя не закрывать глаза.

— Лёша, — ответил Сулакшин с тем выражением, которое появлялось у него только при разговоре о связи, — если хотя бы половина этих бумаг не устарела, у немцев завтра будет очень плохой день. Здесь армейские сети, запасные частоты, корпуса, артиллерия, резервные каналы, порядок перехода после обрыва проводов и, самое ценное, рабочие записи за последние недели. Даже если они сейчас всё начнут менять, передатчики и кабельные линии за ночь не переставишь, а привычки у радистов не меняются вообще.

Алексей чуть повернул голову.

— Значит, пригодится?

— Очень надеюсь, что уже завтра.

Аэросани двигались с очень высокой скоростью по льду озера, временами сбрасывая скорость перед особенно высокими торосами, а за кормой быстро исчезал немецкий берег, на котором сейчас наверняка кто-то уже составлял донесение о потерянном радиоцентре, похищенных офицерах и русской диверсионной группе, научившейся вызывать себе на помощь штурмовики.

Через несколько часов документы лежали на столах штаба фронта, а к ночи специалисты закончили предварительную разборку, отделив действительно важные бумаги от обычной служебной макулатуры, и очень скоро выяснилось, что Сулакшин не преувеличивал. Немцы уже начали менять позывные и часть частот, но слишком многое нельзя было изменить одним приказом: расположение узлов, диапазоны аппаратуры, порядок связи с корпусами, запасные радиосети, телефонные направления и, главное, алгоритм действий на случай обрывов связи. То, что ещё утром представляло собой разрозненные данные радиоперехвата, теперь складывалось в достаточно ясную систему, и офицеры, занимавшиеся подготовкой радиоподавления, получили возможность не пытаться забить весь эфир чудовищной мощностью, а работать именно там, где немецкие передатчики будут особенно нужны.

Группу Тихонова в это время уже уложили спать, а до начала операции «Искра» оставалось меньше двух суток.

Утром 12 января артиллерия заговорила сразу тысячами стволов, и тот, кто находился достаточно далеко от переднего края, чтобы не различать отдельных разрывов, слышал только непрерывный тяжёлый гул, временами усиливавшийся настолько, что начинали дребезжать стёкла в окнах и с потолков старых домов сыпалась штукатурка. Ленинградский и Волховский фронты готовились к этому дню давно, накапливая боеприпасы, подтягивая ударные части, доразхведывая цели, прокладывая дороги через леса и болота, уточняя немецкую оборону буквально по отдельным дзотам, и теперь вся накопленная за месяцы сила обрушилась на сравнительно узкий участок южнее Ладоги, где две советские группировки должны были пробить навстречу друг другу коридор и наконец разорвать кольцо вокруг Ленинграда.

Немцы прекрасно понимали, что происходит, и готовились к удару ничуть не хуже. Передний край был превращён в сложную систему траншей, блиндажей, пулемётных точек и приспособленных к обороне строений, за которыми находились новые позиции, артиллерия, резервы и дороги, позволявшие перебрасывать подразделения вдоль фронта, поэтому никто в советских штабах не рассчитывал, что несколько часов артиллерийского огня сами по себе решат задачу. Даже после самой хорошей подготовки пехоте всё равно предстояло идти вперёд, добивать уцелевших, проходить минные поля, брать опорные пункты и удерживать захваченное под контратаками, а значит, всё должно было решиться не одним новым оружием и не одной удачной идеей, а тем, насколько много маленьких преимуществ удастся сложить вместе.

Одним из таких преимуществ стала связь.

На нескольких участках первого эшелона радиостанции, ещё недавно считавшиеся слишком дорогими и слишком сложными для массовой выдачи, получили уже не только командиры штурмовых рот и взводов, но и некоторое отделения. Аппаратов по-прежнему не хватало, кислотные аккумуляторы на морозе вели себя отвратительно, связисты ругались на неумелых пехотинцев, а командиры опасались, что бойцы забьют эфир ненужными разговорами, однако перед наступлением людей несколько недель люто дрючили для того, чтобы они передавали только короткие сообщения по заранее подготовленной таблице: кто, где, какая цель, что требуется. В результате командир батальона теперь знал, что происходит у конкретного перелеска или разбитого дома, не через посыльного, который сначала должен был ползти назад под огнём, а через несколько секунд после того, как немецкий пулемёт прижал отделение к земле.

Вторым преимуществом стало то, что почти одновременно с началом артиллерийской подготовки целые сегменты немецкого эфира начали тонуть в помехах. Это не стало чудесным выключателем, способным оставить весь 26 корпус без связи, потому что проводные линии продолжали работать там, где их не перебивали снаряды, радисты меняли частоты, а часть станций вообще находилась вне досягаемости советских средств подавления, но именно в тех районах, где происходил главный удар, немцам приходилось всё чаще переходить на резервные каналы, которые русские каким-то непостижимым образом тоже знали. Передатчик начинал работать, успевал принять несколько слов, затем поверх голоса появлялся гул, треск или разговор на непонятном языке, радист уходил на запасную волну, чтобы через некоторое время обнаруживал там то же самое.

Гауптман, которого Тихонов привёз через Ладогу, в это время уже отвечал на вопросы в совершенно другом месте, а его рабочие таблицы лежали перед людьми, управлявшими станциями подавления.

Однако главным сюрпризом этого утра стала даже не связь.

Несколько самолётов, появившихся над немецкими позициями ближе к окончанию артиллерийской подготовки, ничем не отличались от обычных бомбардировщиков, которых солдаты уже давно научились узнавать по звуку моторов и форме силуэта. Машины вышли на заранее назначенные участки, сбросили груз и ушли, не задерживаясь над целью, а первые упавшие бомбы вообще не произвели впечатления чего-то необычного, потому что вместо привычного тяжёлого взрыва над землёй на мгновение возникло расползающееся облако, которое немецкие наблюдатели просто не успели толком рассмотреть.

Экспериментальное изделие «Шторм» ещё не существовало ни в серийном производстве, ни в наставлениях, и даже инженеры, готовившие первую небольшую партию, не могли уверенно сказать, как именно поведёт себя распылённая смесь на сильном морозе, после транспортировки, хранения возле фронта и сброса с реального самолёта. На полигоне всё выглядело впечатляюще, но война очень быстро показывала разницу между полигоном и траншеей, поэтому рядом с каждой целью применением находились наблюдатели, фиксировавшие высоту раскрытия корпуса, распространение облака, задержку инициирования и результат, чтобы после боя можно было решить, стоит ли вообще продолжать работу.

Первый «Шторм» лёг неудачно, сместившись почти на сотню метров и накрыв лишь край немецкой позиции, зато второй раскрылся именно над длинной системой траншей и лёгких блиндажей, которую артиллерия несколько часов пыталась перемолоть обычными фугасами. Облако почти сразу потянуло вдоль земли, оно провалилось в траншеи, затекло в открытые входы, расползлось между остатками проволоки и разбитыми деревьями, а спустя короткий промежуток времени всё пространство словно вспыхнуло разом.

Не было привычной воронки с расходящимся от неё выбросом земли, потому что центром взрыва на несколько мгновений стал целый участок обороны. Ударная волна прошла по траншеям, влезла в блиндажи, сорвала лёгкие перекрытия, выдавила двери и подняла над землёй огромное облако снега, пыли, земли и дыма, а когда всё это начало оседать, стало видно, что передняя линия, ещё несколько минут назад вполне пригодная для боя, просто перестала существовать как организованная позиция. Где-то сохранились куски окопов, уцелел один блиндаж, торчали столбы заграждения, но между ними лежали люди, большая часть оружия молчала, а те, кто ещё мог двигаться, находились в таком состоянии, что уже плохо понимали, кто они и зачем.

Третий «Шторм» не сработал вовсе. Бомба ушла в снег, и наблюдавший за применением инженер, даже не изменившись в лице, отметил в таблице номер изделия, чтобы позднее выяснить, виноват ли взрыватель, смесь или ошибка сборки. Рядом стоял Алексей, которого Тихонов после нескольких суток работы в тылу категорически отказался выпускать в первую цепь и разрешил присутствовать только на наблюдательном пункте, и никакого особого восторга по поводу собственного детища Штурмин тоже не испытывал. Один боеприпас сработал плохо, один хорошо, один вообще не сработал, а значит, впереди оставалась нормальная инженерная работа, где вместо разговоров о чудо-оружии придётся разбирать каждый механизм, менять состав, проверять распыление и снова испытывать.

Зато там, где изделие сработало нормально, пехота увидела результат почти сразу.

Когда артиллерия перенесла огонь в глубину и штурмовые подразделения пошли вперёд, первая немецкая траншея на обработанном участке встретила их не привычным пулемётно-винтовочным огнём, а несколькими отдельными выстрелами. Один «МГ–34» всё-таки ожил на самом краю зоны поражения, его расчёт каким-то образом уцелел и успел поставить оружие между остатками двух деревьев, но командир отделения, вместо того чтобы посылать человека назад к взводному, передал через своего радиста короткое сообщение, назвав заранее известный ориентир и направление, после чего через несколько минут по пулемёту отработал миномёт, что и закончило военную карьеру пары гансов.

А пехота снова поднялась и пошла дальше.

На соседнем участке обнаружился уцелевший дзот, который не смогла разрушить артиллерия, и там радиостанция позволила почти сразу вызвать огонь батареи и пушки вскопали землю вместе с дотом и немцами. Ещё дальше передовое отделение, первым добравшееся до немецкой траншеи, сообщило о движении группы противника из леса, и миномётчики перенесли огонь раньше, чем немцы успели развернуться для контратаки. Разумеется, далеко не всё проходило так гладко: одна радиостанция отказала на морозе, у другой разрядился аккумулятор, где-то радист получил пулю вместе с аппаратом, а один командир отделения так долго и путано пытался объяснить, что именно он видит, что старший начальник в конце концов рявкнул на него и потребовал просто назвать ориентир. Но даже с этими проблемами связь проявила себя достаточно хорошо, чтобы эффект сказался уже в первые часы боя.

На участках, обработанных «Штормами», организованное сопротивление действительно оказалось почти сломлено. Немцы, уцелевшие в глубине хороших укрытий или оказавшиеся на краю облака, иногда приходили в себя и снова брались за оружие, однако привычной сплошной линии уже не было, и штурмовые подразделения вместо того, чтобы последовательно выгрызать одну огневую точку за другой, проходили через образовавшиеся разрывы, оставляя отдельные очаги второму эшелону. Там, где экспериментальные бомбы не применялись или легли неудачно, всё шло значительно тяжелее, и эта разница была настолько очевидной, что наблюдавшие за боем офицеры начали требовать новые изделия ещё до того, как первая партия вообще закончила расходоваться.

К середине дня наступление уже перестало выглядеть на карте красивыми стрелками, потому что реальные подразделения, как всегда, двигались с разной скоростью, где-то вырываясь вперёд, где-то застревая перед уцелевшим опорным пунктом и местами откатываясь после немецких контратак, но общий рисунок становился понятен: передний край прорван, связь работает лучше, чем ожидали, радиоподавление мешает немцам собирать управление именно в тот момент, когда оно им особенно нужно, а новое оружие, пусть пока капризное и существующее буквально в нескольких десятках экземпляров, на удачно выбранных участках способно превращать хорошо подготовленную оборону в лунный пейзаж с островками выживших.

На наблюдательном пункте Тихонов долго смотрел на карту, где красные отметки медленно двигались навстречу друг другу с двух сторон, затем перевёл взгляд на Штурмина, стоявшего рядом с инженером и что-то обсуждавшего с ним над листком результатов первого применения.

Сам Алексей на происходящее вокруг почти не обращал внимания. Он просто смотрел как внесённые им изменения преобразуют мир.

Степан Григорьевич посмотрел на него ещё несколько секунд и снова повернулся к карте.

До встречи войск Ленинградского и Волховского фронтов оставалось ещё сутки.