Русские так неудачно начав сражение с Европой, быстро разобрались в принципах современной войны и уже не они, а румынские немецкие, французские и финские дивизии отступают по всему фронту. Красная Армия вернула себе Крым и захваченные области Кавказа, сбросив Вермахт в Русское море, остановившись на зиму на линии реки Днепр, которую будет непросто перейти ввиду высокого берега и мощных укреплений.

Но мы верим русскому солдату также, как и в день 22 июня 1941 года, и уверены, что победа будет за ними.

Нью-Йорк Геральд. трибун. 29 сентября 1943 года

Примерно в это же время группа авиационных инженеров уже практически решала весьма серьёзный вопрос, как обеспечить доставку груза «света и тепла» в Германию. Самому мощному бомбардировщику СССР Пе-8 (ТБ-7) немного не хватало дальности при загрузке пятитонной бомбы, и если при вылетах на близкое расстояние вес боеприпаса компенсировали меньшей топливной загрузкой, то при полёте на максимальное расстояние, приходилось брать практически полные баки, а тогда бомба Шторм-5 не влезала по весу.

Самым перспективным решением выглядела замена двигателей АМ35А мощностью 1300 лошадиных сил на М82ФН мощностью 1850 сил, и соответственно укрепление шасси и крыльев, что решало почти все вопросы.

Три Пе-8 передали на Московский авиационный завод, и переставив моторы стали облётывать машину получившую индекс Пе-8 У, что означало «Ударный» так как теперь он брал на борт все восемь тонн и мог забраться на двенадцать тысяч метров, что делало его неуязвимым для любой ПВО того времени.

Три бомбардировщика, тяжко разбежавшись по длинной взлётной полосе, словно перекормленные пеликаны, с трудом оторвались от земли и легли на курс, сразу заняв высотный горизонт.

Погода стояла исключительно ясная, и наблюдатели конечно заметили тройку огромных машин, вылетевших в сторону Германии, но сделать ровным счётом не могли ничего. Высотный истребитель Focke-Wulf Ta-152, ещё не появился на свет, а остальные едва-едва забирались на семь — восемь тысяч метров.

Несмотря на ожидаемый эффект, бомбардировщики не стали ронять свой груз на Берлин. Медийного шума много, а военного смысла почти ноль, поэтому для удара был выбран комбинат Leunawerke в городе Лойна земля Саксония-Анхальт. Крупнейший химический завод в Германии и в Европе, и один из крупнейших заводов в мире, представлял собой практически идеальную цель. Площадью около десяти квадратных километров, наполненный ценнейшим оборудованием и производящий огромное количество военных материалов.

Каждый самолёт нёс в себе по четыре бомбы Шторм-2 и когда бомболюки раскрылись, из них вывалились толстые удлинённые тела, сразу раскрывшие парашютную систему, и устремились вниз.

Операторы, сидевшие в отсеке хвостового стрелка каждого из самолётов, со стационарно установленной камерой, включили съёмку не дожидаясь взрыва, и только успели скорректировать фокус и кадр, как бомбы, рухнули в переплетение труб и химических колонн, а через секунду, завод затопила волна яростного огня.

Оператор лихорадочно менял кассеты, одну за другой, и всё снимал и снимал, пока дымка не скрыла завод, и только когда щёлкнул стопор, отмечая конец плёнки, устало отвалился на спинку сидения, глядя куда-то в пустоту, а перед глазами всё стояла картина апокалипсиса, устроенного всего двенадцатью бомбами.

Результаты налёта, рассматривались на Совете Обороны, с демонстрацией уже смонтированного фильма, снятого сразу с трёх бомбардировщиков, и кадры того, во что превратился большой и важнейший для промышленности завод, немало впечатлили всех. Да, о серьёзном воздействии новых боеприпасов знали все присутствующие, но что там враньё, а что правда, бог весть. А тут кино, на котором ясно видно море огня на месте завода, и понятно, что ничего осмысленное и работающее в таком пламени сохранится не имело шансов.

Фильм закончился довольно буднично. Пламя ещё несколько секунд полыхало на экране, затем плёнка задрожала, изображение исчезло, и на белом полотне остался только прямоугольник света от проектора. Дежурный офицер, стоявший у стены, включил верхний свет, кто-то задвинул штору перед аппаратом, а присутствующие ещё некоторое время молчали, рассматривая уже не экран, а лежавшую на столе большую карту Германии, словно увиденное требовало немного времени, чтобы из эффектного зрелища превратиться в совершенно конкретный военный инструмент.

Сталин сидел ближе всех к экрану, держа в пальцах незажжённую трубку, и только когда помощник снял катушку и утащил проектор, стоявший на столике с колёсами, повернулся к Голованову.

— Сколько самолётов вы ещё можете подготовить для таких вылетов, если не считать эти три, которые уже показали, что способны туда добраться и вернуться обратно?

Командующий авиацией дальнего действия подвинул к себе папку, хотя цифры явно помнил и без неё, после чего некоторое время отвечал обстоятельно, разделяя существующие машины, проходившие переделку и те, которые ещё только можно было поставить на завод. Быстро получить десятки новых тяжёлых бомбардировщиков не получалось при всём желании, однако десяток машин можно было привести к одному стандарту сравнительно скоро, а при выборе целей никто и не собирался превращать их в замену обычной дальней авиации.

— То есть пока у нас получится не воздушная армия, но хороший тяжёлый молоток, которым можно бить туда, где обычным молотком придётся работать долго, — подвёл итог Жуков, ещё раз посмотрев на карту. — Тогда и вопрос должен стоять не о количестве вылетов, а о том, что именно стоит каждого такого вылета.

Щербаков, приглашённый на заседание именно из-за политической стороны первого глубокого удара, до этого почти не вмешивался, однако теперь наклонился над столом и указал карандашом на Берлин.

— С военной точки зрения вы, конечно, правы, товарищ Жуков, но недооценивать сам факт удара по столице Германии я тоже не стал бы. После всего, что они сделали с Москвой, Ленинградом, Сталинградом и нашими городами, несколько таких бомб над Берлином дадут эффект, который далеко выйдет за пределы разрушенных кварталов. Немец должен увидеть, что война пришла к нему домой, причём уже не английская, а русская.

Сталин некоторое время молчал, поворачивая трубку между пальцами, а затем посмотрел сначала на Щербакова, потом на Голованова.

— Удар по Берлину нужен, и когда-нибудь мы это обязательно сделаем, хотя бы для того, чтобы господин Геббельс меньше рассказывал своим гражданам о недосягаемой столице рейха. Но если мне предлагают выбрать между кварталом немецких домов и заводом, производящим бензин, взрывчатые вещества или самолётные моторы, я выберу завод, потому что от сгоревшего дома немецкая дивизия воевать не перестанет.

— Политический результат тоже оружие, товарищ Сталин, и иногда очень серьёзное, — возразил Щербаков, не особенно повышая голос. — Если население увидит, что руководство не способно защитить даже Берлин, это ударит по режиму сильнее нескольких потерянных цехов.

— Тогда будем делать так, чтобы они увидели и это, только без расходования хороших бомб на жилые улицы. Вокруг Берлина хватает предприятий, железнодорожных узлов, электростанций и других мест, после пожара на которых жителям столицы тоже станет совершенно ясно, что русские до них добрались.

Василевский, до этого делавший какие-то пометки на карте, провёл карандашом по центральной Германии и остановился возле нескольких отмеченных промышленных районов.

— Если рассматривать новые машины именно как средство ударов по особо важным объектам, я бы вообще не привязывался к городам. Нам нужны места производства синтетического топлива, моторостроение, подшипники, химическая промышленность, крупные перерабатывающие центры и предприятия, восстановление которых требует не недель, а месяцев а может быть и лет. По обычному заводу можно работать обычными бомбами, а эти боеприпасы имеет смысл использовать там, где одним вылетом мы вырезаем сразу целый кусок производства.

Маленков перелистнул лежавшую перед ним справку по Лойне и постучал пальцем по одной из колонок.

— Здесь ещё одна вещь получается, товарищи. Завод большой, производство связано между собой, и даже если часть оборудования физически осталась цела, коммуникации, энергия, трубопроводы и обслуживающий персонал никуда из общего пожара не денутся. Значит, поражающий эффект значительно больше, чем просто площадь разрушенных зданий.

— Вот поэтому и не надо устраивать соревнование, кто громче напугает Берлин, — Хмуро отозвался Жуков, подтягивая к себе карту. — Мне гораздо интереснее, чтобы через месяц немецкие танки начали вставать без горючего, а самолёты получили меньше бензина, чем чтобы у Геббельса появилась возможность показать немецкие разбитые дома и рассказывать о русских варварах.

Щербаков усмехнулся, признавая удар, и откинулся на спинку стула.

— Если после этого у него останется чем печатать газеты и на чём возить их по Германии, Георгий Константинович.

Общий смешок быстро закончился, потому что Сталин наконец раскурил трубку, несколько раз затянулся и вернулся к карте.

— Тогда договоримся так. Основной список готовят военные вместе с промышленниками, причём первыми должны быт поражены предприятия, уничтожение которых бьёт сразу по нескольким отраслям. Отдельно нефтяные и топливные заводы, отдельно авиация и моторы, отдельно крупные железнодорожные узлы, если их действительно нельзя надолго вывести из строя другими средствами. По городам ради количества убитых людей работать не будем, потому что у нас слишком мало тяжёлых самолётов и слишком хорошие бомбы, чтобы заниматься бессмысленным убийством.

Он немного помолчал, стряхнул пепел в стоявшую рядом пепельницу и посмотрел на Голованова.

— А Берлин оставьте в списке, только найдите там что-нибудь действительно полезное, чтобы и товарищ Щербаков получил свой политический эффект, и товарищ Жуков не ругался, что мы расходуем авиацию на немецкие спальни.

— Я всё равно буду ругаться, товарищ Сталин, если цель выберут плохую, — заметил Жуков, уже записывая что-то в блокнот.

— Вот поэтому вас сюда и зовут, товарищ Жуков, иначе заседания проходили бы значительно спокойнее.

На этом вопрос с Берлином фактически закончился, зато обсуждение возможных целей заняло ещё почти час, причём список быстро начал расти настолько, что Голованов в конце концов потребовал учитывать не только ценность предприятия, но и возможность добраться до него, найти ночью или с большой высоты и вернуться без потери сверхдорогой машины. Новое оружие позволяло разрушать гораздо больше, чем прежде, однако самолёт оставался самолётом, его экипаж мог ошибиться, погода закрыть цель, а противник после первого же серьёзного удара наверняка начнёт искать способ подняться выше и встретить незваных гостей.

О Лойне в тот вечер говорили уже в другой ставке, причём совершенно иным тоном.

Первое сообщение из Саксонии пришло ещё до того, как местные власти успели понять масштаб разрушений, второе оказалось значительно хуже, а третье заставило остановить попытки представить налёт обычным эпизодом воздушной войны. Производственные участки горели одновременно в десятках очагов, пожарные команды не могли подойти к значительной части территории, внутренние коммуникации разорваны, а руководство предприятия сообщало, что определить срок восстановления хотя бы основных производств пока вообще невозможно.

В обычное время одного этого хватило бы для скандала, однако исчезновение Канариса сделало атмосферу в ставке настолько тяжёлой, что даже уничтожение крупного химического комбината воспринималась как ещё один пункт в длинном перечне событий, которые происходили в последнее время слишком часто.

Официально адмирал пропал во время учебного выхода в море возле Кёнигсберга, катер позже обнаружили на дне, никаких следов нападения не нашли, а погода в тот день действительно позволяла объяснить почти что угодно. Неофициально в версию несчастного случая не верил практически никто из присутствующих, потому что Канарис исчез слишком аккуратно, вместе с несколькими лично преданными людьми и оставив в своих кабинетах пустые сейфы с демонстративно распахнутыми дверцами.

Гитлер сперва решил, что начальника Абвера похитили британцы, затем обвинил в случившемся русских, после чего вернулся к британцам и уже через несколько часов пришёл к выводу, что Канарис многие годы был предателем и сам подготовил собственное исчезновение. Последняя версия постепенно становилась основной хотя бы потому, что лучше остальных соответствовала настроению фюрера, однако ответа на вопрос, куда именно ушёл адмирал, она не давала.

Шелленберг считал Москву вполне возможным вариантом и именно поэтому выглядел значительно мрачнее обычного, потому что прекрасно понимал, сколько имён и операций держал в памяти бывший руководитель Абвера. Гиммлер почти не разговаривал, Борман наблюдал за всеми одновременно, словно уже составлял мысленный список людей, которых следует проверить после совещания, а Геринг сидел тяжело и неподвижно, положив обе руки на стол и читая доклад о Лойне второй раз.

Гитлер бросил бумаги перед собой настолько резко, что несколько листов разлетелись в стороны спланировав на пол.

— Дюжина бомб! Мне рассказывают, что русские уничтожили крупнейший химический завод двенадцатью бомбами, а вы сидите здесь и объясняете, почему ничего нельзя сделать! Тогда я хочу знать, для чего вообще существует люфтваффе, если три русских самолёта могут пройти над половиной Германии, сбросить свой груз и спокойно вернуться домой!

Геринг медленно поднял голову, выдержав паузу дольше, чем позволил бы себе ещё год назад.

— Люфтваффе существует для того, чтобы воевать, мой фюрер, а не для того, чтобы отменять законы высоты и расстояния. Эти самолёты шли на таком высотном профиле, где перехват оказался практически невозможным при имевшемся времени предупреждения, и теперь мы уже меняем порядок дежурства, но задним числом сбить их всё равно не получится.

— Тогда Москва должна получить ответ, который запомнит на всю войну, и я хочу, чтобы через три дня над ней находилось не два самолёта, а пятьсот!

Несколько человек за столом даже не повернули головы, однако Геринг прикрыл глаза на секунду, словно мысленно досчитал именно до пятисот и не обнаружил ничего хорошего в получившемся результате.

— Если я соберу для одного налёта пятьсот машин, сниму экипажи с других направлений, обеспечу им горючее и отправлю через фронт к Москве без нормального сопровождения, обратно вернётся едва ли треть, и повторить подобную операцию через неделю я уже не смогу. Русские сейчас значительно сильнее в воздухе, чем были два года назад, их система предупреждения тоже стала лучше, поэтому красивый налёт может закончиться тем, что после него защищать Германию будет уже некому.

— Англичане каждую ночь посылают к нам сотни самолётов!

— Потому что английские аэродромы находятся значительно ближе к нашим промышленным районам, а их тяжёлые машины строились именно для такой войны. Москва находится совсем в других условиях, и сравнивать эти операции можно только на карте и если забыть про горючее, расстояние и потери.

Гитлер вскочил, оттолкнув кресло, и несколько минут ходил вдоль стола, всё больше повышая голос, пока обычное требование ответного удара не превратилось в длинную речь о воле, предательстве, трусости генералов и необходимости наконец показать русским, что Германия ещё способна диктовать противнику условия. Канарис возник в этой речи несколько раз, причём к концу совещания адмирал уже представлялся главным виновником едва ли не всех разведывательных провалов последних двух лет, а его исчезновение окончательно доказывало заранее существовавший заговор.

Борман старательно записывал фамилии людей, упомянутых фюрером, и именно в этот момент Шелленберг окончательно понял, что обсуждать собственные сомнения с человеком, сидевшим напротив, не будет никогда.

Когда Гитлер наконец остановился, Геринг выглядел усталым, но от своего не отступил.

— Я подготовлю вариант удара по Москве, мой фюрер, однако перед утверждением вы получите реальные расчёты по машинам, дальности и ожидаемым потерям, потому что уничтожение собственной бомбардировочной авиации не станет ответом на Лойну.

Гитлер посмотрел на него так, словно собирался немедленно снять с должности, однако вместо этого резко повернулся к Шпееру.

— А вы восстановите завод!

Шпеер, до этого почти не участвовавший в споре, осторожно закрыл папку.

— Восстанавливать будем немедленно, мой фюрер, но я не могу назвать срок, пока инженеры не смогут подойти к основным участкам. Проблема не только в разрушенных зданиях, потому что химический комбинат является системой, и, если уничтожены коммуникации, энергетика и связанное оборудование, отдельный целый цех сам по себе ничего не производит.

— Значит, восстановите систему.

— Для этого понадобятся оборудование, люди и время, причём часть оборудования придётся снимать с других предприятий, изготавливать заново или закупать через подставные компании.

Гитлер отвернулся от него, явно решив, что очередной человек тоже занимается поиском причин вместо выполнения приказа, после чего совещание продолжалось ещё около получаса и не привело ни к одному решению, кроме совершенно ожидаемого распоряжения усилить противовоздушную оборону основных промышленных районов и подготовить варианты ответных действий.

Люди выходили из помещения по одному, стараясь не задерживаться возле дверей, потому что привычка обсуждать услышанное в коридорах исчезла уже давно, а после бегства Канариса стала почти опасной. Борман ушёл одним из первых, унеся с собой папку и несколько страниц собственных записей, Геринг задержался со своими офицерами, Шпеер отправился к промышленникам, а Шелленберг подождал Гиммлера возле автомобиля и только когда они остались без посторонних, тихо попросил несколько минут разговора.

Гиммлер посмотрел на него поверх очков и сел в машину, указав на место рядом.

Первые несколько минут они ехали молча, пока ставка не осталась позади и только после этого Шелленберг повернулся к рейхсфюреру.

— Я считаю, что Канарис ушёл сам, рейхсфюрер, причём вероятность того, что он находится у русских, значительно выше, чем нам хотелось бы.

— Почему именно у русских, если англичане знали его значительно дольше?

— Видимо потому что в Англии он слишком легко превратился бы во второго Гесса, тогда как русские сейчас могут предложить ему не только жизнь, но и возможность оказаться человеком, который вовремя выбрал победителя. Кроме того, за последний год они слишком много раз показали, что умеют доставать людей из мест, куда англичанам пришлось бы пробираться месяцами.

Гиммлер не ответил, продолжая смотреть в окно, однако Шелленберг достаточно долго работал рядом с ним, чтобы понять: мысль не была отвергнута.

— Если он действительно в Москве, русские очень скоро узнают столько о нашей работе, сколько раньше не смогли бы собрать за годы, поэтому проблема теперь значительно шире одного Абвера.

— Вы предлагаете немедленно арестовать всех людей Канариса?

— Нет, рейхсфюрер, потому что именно этого сейчас ждёт Борман, а половина необходимых нам людей после такой чистки либо исчезнет, либо начнёт работать только на собственное спасение. Я предлагаю сначала понять, что делать нам самим, если положение продолжит меняться с той же скоростью.

Гиммлер наконец повернул голову.

— Объяснитесь.

Шелленберг некоторое время подбирал слова, потому что даже внутри движущегося автомобиля существовали фразы, произносить которые следовало с крайней осторожностью.

— До Сталинграда можно было считать поражение на Востоке тяжёлой неудачей, но после Курска и последних русских наступлений это уже становится тенденцией, а теперь они начинают разрушать промышленность в глубине Германии оружием, против которого мы пока не нашли ответа. Если через полгода положение станет ещё хуже, разговаривать с англичанами и американцами придётся в любом случае, только условия тогда будут значительно хуже сегодняшних.

— Фюрер никогда не согласится на переговоры.

— Именно поэтому я говорю не о переговорах, а о возможности создать канал, которого сегодня у нас нет.

Гиммлер снова отвернулся к окну, и автомобиль прошёл ещё несколько километров, прежде чем он заговорил.

— Через кого?

— Швеция подходит лучше Швейцарии, потому что швейцарские каналы хорошо знает Канарис, а теперь мы должны считать их раскрытыми. В Стокгольме можно найти человека, который выслушает совершенно нейтральный вопрос и передаст его дальше, даже не понимая пока, от кого именно он исходит.

Гиммлер поправил очки и впервые за весь разговор едва заметно усмехнулся.

— Вы уже нашли такого человека?

— Я проверил, существует ли такая возможность, рейхсфюрер, потому что считал неразумным приходить к вам с абстрактным предложением.

На этот раз молчание продолжалось ещё дольше, а когда машина начала замедляться возле первого контрольного поста, Гиммлер наконец произнёс негромко и почти равнодушно:

— Никаких предложений о мире, никаких имён и никаких обязательств, а человек должен только выяснить, готовы ли на той стороне вообще разговаривать, если когда-нибудь возникнет такая необходимость.

Шелленберг кивнул, не добавляя ничего лишнего, поскольку именно этого разрешения ему и не хватало.

Вопрос о том, что произойдёт, если главной преградой для подобных переговоров окажется один конкретный человек, он пока не задавал. Подобные мысли в Германии всё ещё стоили значительно дороже неосторожного разговора, да и сам Гиммлер был ещё слишком тесно связан с фюрером, чтобы всерьёз обсуждать его устранение.

Однако впервые за много лет один из руководителей СС разрешил искать дорогу, которая вела не к очередной победе Германии, а к возможности пережить её поражение.

А в другом автомобиле Борман уже ехал к своей канцелярии и составлял в уме список людей Канариса, которых следовало проверить в ближайшие дни, совершенно не подозревая, что следующим человеком, чьи действия однажды придётся проверять, станет совсем не бывший начальник Абвера, а один из высших руководителей Рейха.