Несмотря на все трудности военного периода, в Казани силами строительных бригад и военных, возводятся корпуса нового станкостроительного завода.

Завод призван решить все проблемы расширения производства и создания новых высокоэффективных станков для многочисленных предприятий страны.

ВУЗы уже перераспределяют будущих выпусков для работы на новом предприятии, а учить их будут специалисты по наладке точного оборудования приехавшие из Соединённых Штатов Америки.

Совкиножурнал 15 октября 1943 года.

Курительная комната в одном из дальних крыльев Сент-Джеймсского дворца никогда не предназначалась для государственных совещаний, и именно поэтому Уинстон Черчилль время от времени предпочитал её кабинетам на Даунинг-стрит, где любой вошедший секретарь уже самим присутствием превращал частный разговор в событие, начинавшее обрастать бумагами, регистрационными номерами и людьми, имевшими законное право поинтересоваться содержанием сказанного. Здесь же стояли четыре тяжёлых кожаных кресла, небольшой стол с напитками, закрытый шкаф для сигар и огромная пепельница, которую премьер-министр уже успел придвинуть к себе, а единственный дежуривший за дверью служащий получил совершенно недвусмысленное распоряжение никого не впускать, пока его не позовут.

Галифакс прилетел из Вашингтона всего на несколько дней и вечером должен был продолжить разговоры уже в другом месте, поэтому встречу устроили сразу после обеда, когда во дворце становилось сравнительно тихо. Иден сидел напротив камина, хотя огонь в нём пока не разжигали, Кадоган расположился возле небольшого столика с папками и по старой чиновничьей привычке принёс с собой карандаш, которым время от времени постукивал по краю блокнота, а Черчилль почти десять минут говорил совершенно о других вещах, прежде чем наконец отложил сигару и посмотрел на присутствующих так, будто только теперь вспомнил настоящую причину встречи.

— Мне кажется, господа, мы все слишком долго радовались тому, что русские научились побеждать немцев, и несколько поздно заметили, насколько хорошо они этому научились, потому что между желанием видеть вермахт разбитым и перспективой встретить Красную Армию где-нибудь на германской границе существует довольно существенная разница.

Иден немного изменил положение в кресле, но отвечать сразу не стал, поскольку обсуждали эту тему уже не впервые, только прежде она всегда оставалась частью какого-нибудь другого вопроса: Польши, будущего Германии, Балкан или послевоенных границ. Теперь Черчилль впервые поставил её отдельно, и лежавшая перед Кадоганом карта Восточной Европы показывала причину значительно убедительнее любого доклада.

Советское наступление в этой войне развивалось совершенно не так, как предполагали ещё несколько месяцев назад британские штабисты. Германская попытка вернуть себе инициативу закончилась военной катастрофой раньше, чем войска успели по-настоящему втянуться в операцию, Красная Армия сохранила огромную часть резервов, после чего двинулась на запад с темпом, который в Лондоне сначала считали временным следствием развала отдельных участков фронта, а затем вынуждены были признать новой действительностью.

— Мы всё-таки воюем с Германией, Уинстон, и жаловаться на слишком быстрое поражение противника получается несколько странно, особенно если подобный разговор когда-нибудь выйдет за пределы этой комнаты, — заметил Иден, взяв со столика стакан, но даже не пригубив. — Майский прекрасно понимает, что у нас существуют собственные интересы в Европе, однако объяснить ему желание сохранить немцам достаточно сил для убийства русских будет значительно сложнее.

— Я ничего не говорил о сохранении немцам сил специально для убийства русских, Энтони, хотя не стану притворяться, будто меня совершенно не интересует, сколько дивизий останется у Сталина после того, как последний немец сложит оружие.

Черчилль поднялся, подошёл к карте и несколько секунд смотрел на линию фронта, проведённую красным карандашом значительно западнее той, которую ещё зимой ожидали увидеть к концу года.

— Вся наша послевоенная арифметика исходила из сравнительно простого обстоятельства, что Германия должна была выйти из войны разгромленной, а Россия — победившей, но обескровленной настолько, что ещё много лет будет нуждаться в американском оборудовании, британских поставках, кредитах, станках и доступе к внешней торговле. С таким государством можно спорить о Польше, Балканах и проливах, можно заставить его учитывать позицию Лондона и Вашингтона, а в крайнем случае можно напомнить, что две крупнейшие морские державы располагают промышленностью, которой у русских после войны просто не останется. Теперь же возникает весьма скверная вероятность, что вместо истощённой России мы получим армию, сохранившую танковые соединения, авиацию и несколько миллионов опытных солдат, причём все они будут находиться не под Москвой, а в Центральной Европе.

Кадоган наконец перестал постукивать карандашом и открыл папку, где уже лежали несколько сводок британской миссии в Советском Союзе.

— Проблема несколько хуже, господин премьер-министр, потому что меняется не только военная составляющая. Русские быстро восстанавливают предприятия, переносят производство обратно в освобождённые районы и одновременно получают от американцев оборудование, которое ещё два года назад им пришлось бы заказывать по нескольку лет. Если война для них закончится раньше наших прежних оценок, они получат не только меньше потерь, но и больше времени на восстановление до того момента, когда начнутся серьёзные политические споры.

Галифакс, до этого молчавший, медленно поставил чашку на блюдце и посмотрел сначала на Кадогана, затем на Черчилля.

— В Вашингтоне подобную постановку вопроса лучше пока вообще не произносить, потому что президент всё ещё совершенно искренне считает, что с русскими после войны удастся встроится в рабочую систему сдержек и противовесов крупных держав, а любое предложение умышленно задерживать их наступление будет воспринято как попытка англичан снова заставить кого-нибудь другого воевать за собственную империю.

— Рузвельт много во что искренне верит, когда это ничего ему не стоит, — отозвался Черчилль, вернувшись в кресло. — Меня больше интересует, поверит ли он в ту же систему, если Сталин первым войдёт в Варшаву, Будапешт, Вену, Прагу и Берлин, а затем объяснит нам, что выбор правительств в этих странах является внутренним делом их народов.

— Думаю, тогда вера несколько ослабнет, однако американцы всё равно не станут участвовать в прямом саботаже поставок воюющему союзнику, пока Германия остаётся в войне, — спокойно ответил Галифакс. — И если мы попытаемся делать это самостоятельно, они либо заметят, либо русские заметят ещё раньше, после чего получим худший из возможных результатов.

Иден наконец отпил из стакана и поставил его обратно.

— Самое худшее заключается даже не в скандале, а в том, что Сталин после первого же подозрения начнёт искать собственную страховку, причём вариантов у него значительно больше, чем нам хотелось бы. Мы очень любим рассуждать о возможности отдельного соглашения немцев с Западом, однако почему-то забываем, что русские точно так же способны решить, будто англичане намерены воевать до последнего советского солдата, и однажды проверить, сколько Гитлер готов заплатить за передышку на Востоке.

Черчилль недовольно посмотрел на него, но возражать не стал, потому что подобная возможность хотя и казалась крайне маловероятной после всего случившегося между Германией и Советским Союзом, совершенно невозможной в политике не была почти никогда.

Кадоган раскрыл вторую папку и вытащил из неё несколько страниц с таблицами поставок.

— Если ставить вопрос не о прекращении помощи, а о её составе, возможности появляются значительно более широкие. Боеприпасы, автомобили, продовольствие, алюминий и всё необходимое непосредственно фронту мы продолжаем отправлять без изменений, зато комплектные предприятия, специальное оборудование, прецизионные станки, измерительные приборы и некоторые технологические линии могут совершенно естественно задерживаться из-за очередности, нехватки тоннажа или потребностей нашей собственной промышленности.

— И через сколько месяцев русские заметят, что грузовики приходят прекрасно, а оборудование, необходимое для завода, почему-то всё время опаздывает? — спросил Иден, не скрывая сомнения. — Не забывайте, Александр, что там работают люди, умеющие складывать два и два ничуть не хуже сотрудников Форин-офиса.

— Разумеется, заметят, если делать это грубо, поэтому я и не предлагаю вычёркивать половину номенклатуры красным карандашом. Речь может идти только о приоритетах, когда военные грузы получают первый класс, а всё способное после войны увеличить самостоятельность советской промышленности перемещается ниже, причём аналогичные решения желательно принимать вместе с американцами.

Галифакс покачал головой значительно раньше, чем Кадоган закончил.

— Вместе с американцами сейчас не получится, потому что Гарри Гопкинс почувствует политическую подкладку уже во втором абзаце, а президент после разговора с ним спросит меня, не решили ли мы случайно проиграть войну ради выигрыша мира. Но отдельные решения по конкретным поставкам вполне можно проводить как технические, особенно если они будут касаться действительно дефицитного оборудования.

Черчилль некоторое время смотрел на дым своей сигары, после чего медленно кивнул.

— Значит, русская пехота должна получать сапоги, грузовики и порох, пока стреляет в немцев, но совсем не обязательно отдавать ей всё оборудование, благодаря которому через пять лет Советский Союз сможет производить собственные грузовики, станки и авиационные моторы без нашей помощи.

— Приблизительно так, хотя в документах я бы сформулировал эту мысль значительно скучнее, — ответил Кадоган, сделав первую запись в блокноте.

Иден поморщился, однако спорить по существу уже не стал, поскольку подобная политика хотя и пахла будущим конфликтом, не означала немедленного предательства союзника и могла быть объяснена обычным распределением дефицитных ресурсов.

Черчилль тем временем снова подошёл к карте, но теперь провёл пальцем значительно южнее, вдоль Средиземного моря и Балкан.

— Есть ещё одно направление, которое мне нравится гораздо больше бухгалтерии со станками, потому что мы способны изменить положение не только тем, что не дадим русским, но и тем, куда сами придём раньше них. Италия уже трещит, Балканы остаются германским задним двором, Греция, Югославия, Австрия и Венгрия однажды окажутся открыты, и если англо-американские армии будут стоять там раньше Красной Армии, многие послевоенные вопросы решатся без дипломатических трактатов.

Галифакс слегка усмехнулся, поскольку эту мысль от премьера слышал уже не впервые.

— Вы хотите продать американцам Балканы ещё раз, Уинстон, только теперь вместо борьбы с Германией главным аргументом станет борьба с будущим влиянием России, а генерал Маршалл и с первым вариантом не был особенно согласен.

— Тогда не нужно говорить ему о России, потому что германские дивизии в Италии и на Балканах вполне настоящие, железные дороги вполне настоящие, а нефтяные районы Румынии ещё никто не объявлял философской категорией. Если мы войдём через Адриатику и вынудим немцев держать там силы, это будет война с Германией, а тот факт, что британский солдат окажется в Вене раньше русского, можно считать приятным побочным следствием.

Кадоган поднял глаза от записей.

— При таком развитии возникает другая проблема, премьер-министр, потому что чем больше немецких войск мы оттянем на юг, тем быстрее русские пойдут через Польшу.

Черчилль недовольно нахмурился, словно карта внезапно позволила себе возразить хозяину комнаты.

— Тогда хотя бы мы тоже будем двигаться, Александр, а не стоять на берегу Ла-Манша и считать советские километры.

Разговор ненадолго остановился, пока служащий за дверью по вызову принёс свежий чай, сменил пепельницу и исчез настолько быстро, что четверо мужчин почти не обратили на него внимания. Когда дверь снова закрылась, Галифакс первым вернулся к вариантам, которые до этого лежали на столе только в виде нескольких коротких записок.

— Существует ещё Япония, хотя я заранее не уверен, что этот вариант заслуживает обсуждения. Если каким-либо образом заставить Токио поверить, что Россия собирается воспользоваться их трудностями на Тихом океане, японцам придётся хотя бы усилить Квантунскую армию, а в лучшем случае русские сами перебросят часть сил на восток.

Иден покачал головой практически сразу.

— Одно дело заставить японцев нервничать, и совсем другое заставить их начать ещё одну войну, когда они уже имеют в противниках Соединённые Штаты, Китай и нас. После Халхин-Гола они прекрасно помнят цену северного направления, а теперь видят ещё и то, что стало с германской армией.

— Американские оценки говорят приблизительно то же самое, — подтвердил Галифакс. — Токио сейчас хочет спокойной советской границы почти так же сильно, как Москва, потому что японцам совершенно не нужен новый фронт через всю Маньчжурию. Если начать подбрасывать им слишком очевидные сведения о советских приготовлениях, они скорее решат, что англичане пытаются заставить Японию решить чужую проблему.

Черчилль недовольно затянулся сигарой.

— Значит, японцы внезапно обнаружили здравый смысл именно тогда, когда он нам совершенно не нужен.

— Здравого смысла у них хватило не настолько, чтобы не начать войну с Соединёнными Штатами, но повторять подобный успех одновременно против России они, вероятно, не захотят, — заметил Кадоган, закрывая страницу с японским вариантом. — Мы можем поддерживать у Москвы необходимость держать некоторую страховку на Дальнем Востоке, но рассчитывать на настоящее японское наступление я бы не стал.

— Тогда остаются сами немцы, — произнёс Черчилль после небольшой паузы, и в комнате впервые за весь разговор стало действительно тихо.

Иден медленно поднял голову, а Галифакс переставил чашку так осторожно, будто именно движение фарфора позволяло выиграть несколько секунд для размышления.

— Если под этим вы подразумеваете отдельный мир, Уинстон, то я сразу скажу, что сейчас это почти наверняка закончится политической катастрофой, даже если оставить в стороне договорённости с русскими. Рузвельт публично связал себя с безоговорочной капитуляцией, Сталин воспримет любые тайные переговоры как доказательство всех своих подозрений, а германские генералы после первого намёка попытаются использовать нас против Москвы, ничего не предлагая взамен.

— Я не говорил о мире с Гитлером, потому что переговоры с этим человеком имеют примерно такую же ценность, как контракт с крокодилом относительно того, кого он будет есть после обеда. Но Германия не состоит из одного Гитлера, и исчезновение Канариса показывает, что даже наверху находятся люди, уже думающие о собственной шкуре значительно больше, чем о тысячелетнем рейхе.

Кадоган очень медленно положил карандаш на стол.

— Канарис действительно исчез настолько удачно, что германская версия несчастного случая выглядит почти издевательством, однако мы до сих пор не знаем, где он находится.

— Если русские не совсем разучились пользоваться подарками, адмирал сейчас сидит где-нибудь под Москвой и рассказывает им устройство собственного ведомства, — ответил Черчилль. — И если один Канарис решил, что война закончится плохо, через несколько месяцев подобная мысль может прийти ещё к десятку генералов.

Галифакс задумчиво потер переносицу.

— Канал к армейской оппозиции можно держать открытым через Швецию, Португалию или Швейцарию, однако вопрос заключается в том, что именно мы им скажем. Если пообещаем более мягкие условия за продолжение войны против России, это уже будет отдельная сделка, которую невозможно будет объяснить союзникам никакой дипломатией.

— А если ничего не обещать, но дать понять, что Германия без Гитлера и Германия с Гитлером не обязательно являются для нас одной и той же политической силой? — спросил Черчилль. — Мы не обязаны подписывать договор завтра утром, однако знать, кто способен взять власть, какие части ему подчинятся и готов ли он прекратить войну на Западе, совершенно не помешает.

Иден несколько секунд смотрел на премьер-министра, прежде чем ответить, причём голос его оставался совершенно спокойным.

— Узнавать можно всё, что угодно, если люди, которые задают вопросы, не получают полномочий обещать что-либо от имени правительства. Но я категорически против формулы, при которой немцам предлагается открыть нам Запад и продолжать войну на Востоке, потому что после подобного предложения союз с Советским Союзом закончится в тот же день, когда Сталин получит первое доказательство.

— Поэтому доказательств быть не должно, — негромко заметил Черчилль.

— Поэтому предложения не должно быть, Уинстон, поскольку начинать государственную политику с надежды, что союзник никогда о ней не узнает, обычно заканчивается значительно хуже, чем кажется в курительной комнате.

Черчилль посмотрел на него сердито, но почти сразу усмехнулся, признавая право министра иностранных дел хотя бы время от времени напоминать премьеру о существовании дипломатии.

Галифакс вмешался прежде, чем спор успел перерасти в привычную пикировку.

— Я думаю, Энтони прав в главном, но возможность разговора всё равно следует подготовить. Сегодня германскому генералу нельзя обещать ничего, кроме того, что человек, способный убрать Гитлера и остановить войну, будет выслушан. Через полгода положение может измениться, и тогда уже нам понадобится не искать посредника по всей Европе, а просто открыть существующую дверь.

Кадоган снова взял карандаш.

— В таком виде это можно сделать, причём официально Форин-офис вообще не должен иметь собственного канала, пока не станет понятно, кто находится на другом конце. Первое прощупывание лучше вести через людей, способных при необходимости оказаться частными лицами, проявившими излишнее любопытство.

— Именно поэтому дипломатия была придумана раньше телефона, — довольно заметил Черчилль, снова устраиваясь в кресле. — Тогда этот вопрос оставляем вам с Энтони, а Галифакс после возвращения в Вашингтон попробует понять, насколько далеко американцы уже смотрят за германскую капитуляцию, не спрашивая их об этом непосредственно.

Лорд Галифакс слегка приподнял брови.

— Это означает, что я должен выяснить мнение президента о будущей войне с Россией таким образом, чтобы президент не заметил ни вопроса, ни собственного ответа?

— Именно поэтому ваше правительство платит вам жалованье посла, Эдвард, хотя подозреваю, что в Вашингтоне вы считали свою службу значительно более простой.

Смех получился коротким, но немного разрядил комнату, после чего Черчилль потребовал вернуть карту и снова провёл пальцем от советской границы к Центральной Европе.

— Мне ещё нужен совершенно отдельный расчёт, причём пока без названия и без обычной толпы штабистов. Не план войны и не план нападения, а простая арифметика того, что будет представлять собой Европа в день капитуляции Германии, если русские сохранят нынешний темп.

Кадоган посмотрел на него внимательнее.

— Военная арифметика находится несколько за пределами Форин-офиса, поэтому без начальников штабов такой документ всё равно не получится.

— Начальники штабов получат свою часть, когда мы решим, как сформулировать вопрос, потому что я не хочу через неделю обнаружить папку под названием «Война против России» на столе у человека, который совершенно правильно решит, что премьер-министр сошёл с ума. Мне необходимо знать, сколько дивизий останется у нас, сколько у американцев, сколько будет у русских, где они окажутся и что произойдёт, если после германской капитуляции Сталин внезапно решит, что его представление о Польше, Германии и Балканах обсуждению не подлежит.

Иден некоторое время молчал, после чего медленно кивнул.

— В таком виде возражений у меня нет, потому что правительство обязано знать соотношение сил после войны независимо от того, собирается ли оно этой силой пользоваться. Но если расчёт покажет, что у нас нет возможности заставить русских изменить решение, это тоже придётся принять как результат, а не потребовать у штабистов более приятных цифр.

— Я достаточно долго работаю с генералами, Энтони, чтобы знать, насколько бесполезно требовать от них приятных цифр, потому что они всё равно принесут неприятные, только значительно позднее.

Галифакс снова посмотрел на карту и впервые за встречу заговорил не как посол, пытающийся представить американскую реакцию, а как бывший министр иностранных дел.

— Есть обстоятельство, о котором мы пока говорим слишком осторожно. Если русские действительно закончат войну намного сильнее, чем предполагалось, прямое давление на них может оказаться не просто бесполезным, а невозможным, и тогда вся политика должна строиться не на угрозе новой войны, а на том, чтобы не дать Москве получить такую часть Европы, которая сделает угрозу бессмысленной ещё до её появления.

— Именно поэтому я хочу британские части на Балканах, американцев во Франции и, хотя бы половину германской промышленности западнее линии, до которой доберутся русские, — ответил Черчилль. — Государственные границы после войны будут чертить дипломаты, но карандаш у дипломата значительно увереннее движется там, где за его спиной стоит собственная армия.

Кадоган закончил очередную запись и посмотрел на лист так, словно впервые увидел целиком всё, что они успели наговорить за последний час.

— Тогда получается довольно странная политика, премьер-министр, потому что Германию мы должны разгромить быстро, но не настолько быстро, чтобы русские получили слишком лёгкую победу; Советскому Союзу необходимо помогать достаточно хорошо для продолжения войны, но не настолько хорошо, чтобы после неё он перестал нуждаться в Западе; западный фронт следует открыть как можно скорее, однако значительную часть сил желательно направить туда, где они раньше русских займут политически важные районы. При этом с германской оппозицией мы разговариваем, но ничего ей не обещаем, а с американцами обсуждаем будущее Европы, стараясь не произносить вслух причину некоторых собственных предложений.

Черчилль довольно усмехнулся, выпустив к потолку густое облако дыма.

— Александр, вы только что дали исчерпывающее определение внешней политики, и если когда-нибудь уйдёте из Форин-офиса, обязательно напишите учебник.

Иден рассмеялся, а Галифакс покачал головой, однако итог действительно получался примерно таким, каким его сформулировал Кадоган. Никто не собирался завтра останавливать конвои в Мурманск или передавать японцам карту советских аэродромов, потому что подобные действия слишком легко могли разрушить союз раньше, чем исчезнет общий противник. Вместо этого британская политика должна была начать незаметно разделять помощь Москве на необходимую для сегодняшней войны и способную сделать Советский Союз сильнее после неё, одновременно добиваясь собственного присутствия в тех районах Европы, до которых Красная Армия при нынешнем темпе могла добраться значительно раньше прежних прогнозов.

Отдельный неофициальный канал к германским военным решено было подготовить без обещаний и без переговорных полномочий, чтобы в случае внутреннего переворота в рейхе Лондон хотя бы знал, с кем разговаривать, а Галифакс должен был после возвращения в Соединённые Штаты осторожно выяснить, насколько американская администрация вообще готова рассматривать Советский Союз не только как нынешнего союзника, но и как возможную послевоенную проблему. Черчилль вдобавок собирался потребовать от военных предварительный расчёт будущего соотношения сил, пока ещё не имевший ни названия, ни утверждённой политической цели, зато впервые ставивший вопрос, который через два года получит значительно более неприятное оформление.

Разговор продлился ещё около получаса, но дальше уже шли детали, не требовавшие присутствия всех четверых, поэтому Кадоган первым собрал бумаги, предварительно пересчитав листы и убедившись, что ни одна запись не останется на столе. Иден допил давно остывший напиток, Черчилль выбрал из шкафа новую сигару, а Галифакс посмотрел на часы и заметил, что после подобных обсуждений ему действительно становится немного жаль простых послов, которым разрешают только передавать чужие решения.

Возле двери Черчилль неожиданно окликнул его совершенно другим тоном, словно разговор о Красной Армии, германских генералах и будущем Европы закончился несколькими минутами раньше и теперь можно было вернуться к вопросам значительно менее государственным.

— Кстати, Эдвард, вы непростительно давно не появлялись в «Риверсайде», а хозяйка ещё на прошлой неделе жаловалась, что её воспитанницы начали интересоваться, не женились ли вы в Америке и не забыли ли дорогу в их пансион окончательно.

Галифакс остановился уже возле двери, посмотрел сначала на Черчилля, затем на слишком внимательно изучавшего свои бумаги Кадогана и ответил с достоинством человека, которому дипломатическая служба много раз помогала выходить из значительно более сложных положений.

— Александр, передайте хозяйке, что война конечно разрушительно действует на старые привычки, однако не настолько, чтобы я позволил молодым дамам считать меня нарушителем данного слова.

Иден рассмеялся первым, Кадоган всё-таки поднял глаза от папки, а Черчилль довольно затянулся новой сигарой, после чего дверь курительной комнаты открылась и разговор о будущем Европы закончился ровно так, как подобные разговоры обычно заканчиваются среди людей, совершенно уверенных, что любые дела продолжаются только до тех пор, пока не наступает время хороших сигар, старого виски и молодых леди.

Казань 2026