Продолжаются бои на Крымском полуострове. Окруженная там группировка еврофашистских войск, оказывает ожесточённое сопротивление, армиям Южного фронта, но не в силах сдержать наступательный порыв Красной Армии. В течение девятнадцатого и двадцатого сентября, были взяты города Керчь и Феодосия, а пилоты истребительно-штурмовой авиации полностью прервали воздушное сообщение окружённой группировки с основными частями Вермахта, и всякое снабжение.

От Советского Информбюро. 20 сентября 1943.

Адмирал.

Канарис сидел на застеклённой веранде своей виллы уже больше часа, хотя августовский вечер постепенно становился прохладным, а лежавшая перед ним папка давно перестала сообщать что-либо новое, сколько бы раз он ни возвращался к первой странице. Разведывательная школа под Новогрудками разгромлена, архивы исчезли, большая часть преподавателей и курсантов либо уничтожена, либо захвачена, начальник школы пропал, а вместе с ним исчез Франц Эккард фон Бентивиньи, приехавший туда всего на несколько часов для инспекции и отбора людей.

Никаких подтверждений гибели Бентивиньи германская сторона так и не получила, и именно это Канарису не нравилось больше всего, потому что русские в последнее время слишком часто переставали убивать тех, кого можно было значительно выгоднее использовать живыми. Гот исчез и спустя месяцы не появился среди погибших, несколько высокопоставленных офицеров словно провалились сквозь землю, а сообщения с Восточного фронта всё чаще рассказывали о советских группах, способных работать в немецком тылу с лёгкими радиостанциями, собственной авиационной поддержкой и совершенно неприличной уверенностью, что при необходимости их оттуда ещё и заберут.

Теперь исчез Бентивиньи, причём вместе с людьми, которые знали достаточно много о работе Абвера III, чтобы через несколько месяцев германская контрразведка обнаружила результаты этого исчезновения в виде сорванных операций, арестованных агентов и очередной серии вопросов, которые начнут задавать уже самому Канарису. Его ведомство терпело слишком много провалов, люди Гиммлера давно смотрели на Абвер как на хозяйство, которое однажды можно будет разобрать по собственным управлениям, а оправдывать каждую новую катастрофу необыкновенной русской удачей становилось всё труднее.

Канарис поднялся, прошёл вдоль окон и остановился возле небольшого столика с графином, однако наливать себе ничего не стал, потому что последние месяцы давали достаточно поводов просыпаться среди ночи и без помощи алкоголя. Остер фактически был выведен из игры, Донаньи арестован, армейцы снова что-то обсуждали, искали подходящих генералов, спорили о резервной армии и удобном моменте для устранения Гитлера, только адмирал слушал подобные разговоры слишком давно, чтобы по-прежнему путать намерение с действием.

Возможно, однажды они действительно решатся и доведут хотя бы один замысел до конца, однако доживёт ли до этого дня сам Канарис, теперь становилось совсем не очевидно. Ещё год назад его защищали необходимость Абвера для войны, собственные связи, опыт и привычка Гитлера пользоваться теми людьми, которых он одновременно подозревал и презирал, однако после очередных провалов подобная защита становилась всё тоньше, а в государстве, где служебная ошибка легко превращалась в измену, слишком долго оставаться человеком с неудобными знакомствами было опасно.

Можно было ждать армейцев, надеясь, что на этот раз они действительно решатся на действенные шаги, а можно было попытаться уйти самостоятельно через Швейцарию или Испанию, оставив Германию, которой он когда-то искренне хотел служить, и закончить жизнь под чужим именем в нейтральной стране. Оставалась Англия, где его наверняка приняли бы с огромным профессиональным интересом, однако перед глазами слишком настойчиво возникал Рудольф Гесс, тоже однажды прилетевший к британцам с убеждением, что его готовы слушать, после чего уже в тюрьме обнаружив разницу между ценным источником и желанным гостем.

Канарис знал достаточно государственных тайн, чтобы британская разведка вытряхивала их из него годами, но совершенно не видел причин, по которым после этого ему позволили бы спокойно жить где-нибудь в английском поместье и писать мемуары. И именно тогда среди вариантов, которые ещё несколько месяцев назад показались бы ему почти безумными, остался один, становившийся тем разумнее, чем дольше адмирал его обдумывал.

Россия представлялась выбором почти противоестественным, однако именно поэтому положение выглядело удивительно ясным, потому что Советскому Союзу Канарис был нужен не в качестве красивого политического трофея, а как человек, державший в памяти огромную часть германской разведывательной системы, её людей, зарубежные связи и оперативные планы. Русские наверняка предъявят ему весьма длинный список вопросов, среди которых некоторые будут гораздо тяжелее обычного допроса, однако здесь хотя бы существовало то, чем можно было расплачиваться, а кроме того, советская сторона уже несколько раз доказала способность вытаскивать нужных людей из мест, считавшихся совершенно безопасными.

Он вернулся в кабинет, достал из запираемого ящика маленькую записную книжку и несколько минут перебирал фамилии, пока не нашёл человека в Швейцарии, через которого когда-то проходили совсем другие финансовые и промышленные вопросы. Банкирский дом Ротшильдов в Германии любили изображать почти мифическим существом, управляющим войнами из-за рабочего стола, но Канарис достаточно хорошо представлял реальное устройство мира, чтобы не верить подобным сказкам и одновременно понимать главное: если сообщение требовалось провести из Берлина в Москву мимо официальных каналов, люди с финансовыми каналами, родственниками и деловыми партнёрами по всей Европе справятся с этим значительно лучше дипломатов.

Первое сообщение получилось предельно коротким и не содержало ни фамилии отправителя, ни просьбы о политическом убежище, однако на той стороне прекрасно поняли, кто именно предлагает передать советскому командованию сведения исключительной важности и при каких условиях готов сделать это лично. Через три дня пришёл ответ, состоявший всего из нескольких строк: Москва разговор принимает, безопасность после перехода гарантирует, нескольких лично доверенных людей адмирал может взять с собой, а способ выхода должен предложить самостоятельно, поскольку никто в Советском Союзе не собирался объяснять руководителю германской военной разведки, как именно покинуть собственную страну.

Последняя часть ответа Канарису даже понравилась, потому что избавляла обе стороны от довольно нелепого обмена советами по его собственной работе, и подходящее место и способ эксфильтрации он выбрал практически сразу.

Официальный повод для поездки в Кёнигсберг нашёлся без труда, поскольку при военно-морской базе действовало подразделение, занимавшееся подготовкой морских диверсантов, а инспекционный визит руководителя Абвера там никого не удивлял. Канарис давно собирался проверить программу подготовки и несколько учебных выходов, поэтому в графике появилась двухдневная поездка, а среди сопровождающих оказались четверо людей, которых он знал достаточно давно, чтобы либо доверить им собственную жизнь, либо погибнуть вместе с ними.

Когда окончательная схема дошла до Тихонова, полковник несколько секунд молча рассматривал фамилию будущего перебежчика, после чего передал бумагу сидевшему рядом Алексею.

— Такими темпами, товарищ майор, нам скоро действительно потребуется отдельное общежитие для высшего германского командования, потому что обычных кабинетов на всех желающих может уже не хватить.

Штурмин ещё раз прочитал фамилию и вернул лист начальнику, не особенно скрывая собственного удивления.

— Для Канариса комнату наверняка найдут, товарищ полковник, особенно если он привезёт с собой хотя бы половину того, что держит в голове и служебных портфелях.

Сама операция выглядела одновременно проще и опаснее привычного выхода, потому что никого не требовалось похищать, штурмовать укреплённое здание или тащить через немецкий тыл, однако встретить Канариса в Балтийском море следовало так, чтобы береговые посты, самолёты и корабли даже не поняли, что именно произошло. Для этого с юга перегнали МТБ-2, огромную четырёхмоторную летающую лодку, способную работать далеко от нормальных аэродромов, а экипажу сообщили только необходимую часть задачи и приказали не проявлять любопытства к фамилиям будущих пассажиров.

В Кёнигсберге Канарис провёл первую половину дня совершенно обычно, выслушав доклады, осмотрев классы, поговорив с инструкторами и посмотрев тренировку людей, которых готовили к действиям на море. После обеда он согласился выйти на одном из учебных катеров, причём вместе с ним отправились только четверо сопровождающих и старшина, которого начальник школы давно считал человеком самого адмирала и потому не видел причин задавать вопросы.

К вечеру Балтику затянуло плотным туманом, низкая облачность практически слилась с водой, и человек на носу различал поверхность лишь на несколько десятков метров впереди, поэтому катер шёл медленно, а Канарис, сидевший возле рубки с толстым кожаным портфелем на коленях, впервые за весь день начал слишком часто смотреть на часы. Когда двигатели наконец заглушили, вокруг остались только плеск воды о борт и белёсая стена, в которой одинаково легко можно было представить русский самолёт, немецкий сторожевик или вообще ничего до самого рассвета.

Первым огромную машину услышали, а увидели только после того, как она прошла совсем рядом над туманом, тяжёлым гулом четырёх моторов заставив людей одновременно поднять головы. Звук ушёл в сторону, спустя несколько минут вернулся уже значительно тише, а затем впереди из белёсой мглы возникла огромная тёмная масса, сначала похожая на небольшой корабль, пока не проступили высокое крыло и лодочный корпус.

МТБ-2 уже сидел на воде, качая на небольшой волне тяжёлый корпус, а спустя несколько минут от него подошла лодка с Тихоновым и тремя вооружёнными людьми. Полковник поднялся на немецкий катер первым, быстро осмотрел пассажиров и протянул Канарису руку именно как человеку, с которым наконец удалось встретиться после долгой переписки.

— Полковник Тихонов, Генеральный штаб Красной Армии, а знакомство с остальными предлагаю продолжить уже на борту, потому что сегодняшний туман оказал нам большую услугу и злоупотреблять его добротой не стоит.

Канарис ответил на рукопожатие, и впервые за последние несколько суток на его лице появилась вполне настоящая улыбка.

— Адмирал Канарис, хотя подозреваю, что именно эту часть представления мы оба могли совершенно спокойно пропустить.

Переход занял считаные минуты, следом перенесли несколько небольших сумок и два тяжёлых портфеля, после чего брошенный немецкий катер стал медленно погружаться в воду, а огромная летающая лодка довольно долго разбегалась по воде, пока удары о волну не прекратились и за маленькими круглыми окнами вместо Балтики не появилась сплошная серая мгла.

Внутри, Канариса усадили возле переборки, налили горячий чай из термоса, и только тогда Тихонов представил сидевшего напротив молодого офицера, которого адмирал до этого несколько раз ловил на внимательном взгляде.

— Алексей Штурмин, один из руководителей нашего Учебного центра и человек из моей группы, хотя фамилия вам наверняка известна значительно лучше нового звания.

Канарис посмотрел на Алексея уже совершенно иначе, словно наконец увидел недостающую деталь картины, слишком долго раздражавшей его своей неполнотой.

— Значит, вы всё-таки существуете, хотя в последнее время я начинал подозревать обратное, потому что одному человеку приписывали слишком много совершенно разных бед.

— Мы старались распределять их между собой значительно равномернее, господин адмирал, просто ваши сотрудники почему-то особенно хорошо запомнили именно мою фамилию.

Канарис медленно кивнул и больше расспрашивать не стал, прижав ладонью портфель между ног и повернувшись к окну, за которым уже ничего нельзя было различить. Впереди теперь находилась Москва, а вместе с ней разговор, ради которого он окончательно перестал быть начальником германской военной разведки и превратился в человека, исчезнувшего где-то в балтийском тумане.

Через несколько часов МТБ-2 сел на водную гладь Москва-реки, откуда Канариса повезли дальше, а группа Тихонова после короткого доклада получила два дня отдыха, которыми Алексей распорядился значительно привычнее, чем можно было ожидать от человека, только что принимавшего беглого начальника Абвера.

Следующим утром он уже был на полигоне.

Новая должность одного из заместителей руководителя Учебного центра сил Особого Назначения принесла Алексею куда больше хлопот, бумажной возни и совещаний, чем ему хотелось, однако от собственной подготовки он не отказался и несколько раз в неделю начинал день на полосе препятствий, после которой занимался рукопашным боем и стрельбой. Гарсиа регулярно составлял ему компанию, инструкторы подхватывали новые упражнения,

В то утро возле площадки собрались несколько новых преподавателей, и Штурмин, закончив обычную работу, сначала разбил ребром ладони две поставленные на опоры доски, затем установил на стойку кирпич и коротким движением расколол его пополам. Гарсиа немедленно сообщил наблюдавшим, что подобная подготовка особенно полезна для воспитания уважения к отечественным строительным материалам, а Алексей, встряхивая кистью, посоветовал сначала несколько месяцев поработать на мешке, прежде чем пытаться повторять увиденное и знакомиться с Катериной уже в качестве пациента.

После стрельбища, душа и переодевания начиналась менее интересная часть службы, где были программы обучения, заявки на снаряжение и боеприпасы перемежались отчётами, совещаниями и требованиями фронтов подготовить новые группы ещё быстрее. Центр рос, раненые разведчики после восстановления часто оставались преподавателями, и работа небольшой команды постепенно превращалась в устойчивую систему, способную существовать уже без постоянного участия Тихонова и его людей.

Московская жизнь Штурмина за это время тоже изменилась сильнее, чем он сам успел осознать. Советское правительство выделило ему шестикомнатную квартиру в доме князя Щербатова на Новинском бульваре, в корпусе, стоявшем в глубине двора, причём верхний этаж с огромными окнами и почти шестиметровыми потолками настолько превосходил прежнее жильё, что первые недели половина комнат оставалась практически пустой.

Но Вера довольно шустро распорядилась пространством, определив место для библиотеки, гостевой комнаты и рояля, внезапно подаренного Союзом Композиторов, после чего квартира стала выглядеть хотя бы обитаемой, а не случайно открытым музейным залом без экспозиции. При этом значительно больше внимания привлекал стоявший во дворе, подаренный Ротшильдами Talbot-Lago, низкий обтекаемый кузов которого среди московских «эмок», грузовиков и представительских машин выглядел настолько чужеродно, что прохожие регулярно останавливались просто посмотреть на него.

К осени подобное несоответствие между званием молодого майора и его фактическим положением перестало удивлять даже людей, знавших хотя бы часть настоящей истории Штурмина. Александров, Пырьев, Орлова, Ладынина и другие мэтры московского кино давно принимали его своим, а иногда рядом с ними частенько появлялись генералы и инженеры, прекрасно понимавшие происхождение и значение новых боеприпасов и снаряжения, поэтому вопросы о квартире или французском автомобиле обычно никому не приходили в голову.

Среди новых знакомых оказался и Михаил Афанасьевич Булгаков, работавший корреспондентом «Красной звезды» и обладавший редкой способностью почти ничего не спрашивать напрямую, но запоминать самые случайные подробности разговора. Алексей познакомился с ним у Александрова и несколько раз говорил о полигонах, инженерах и военных, которые получали от конструкторов вещи, способные изменить привычную тактику, совершенно не подозревая, что дома у Булгакова постепенно наполняется новая папка с названием «Идущий к Свету», посвящённая военному инженеру Бойцову.

В день премьеры «Хозяйки детства» Алексей приехал домой раньше обычного, успел принять душ после Центра и переодевался в парадную форму, когда Вера вошла в спальню, посмотрела на него с привычной внимательностью и сразу заметила чуть неправильно висящий орден Ленина.

— Лёша, вот именно сегодня, ты должен выглядеть идеально, чтобы совершенно смутить людей, пытающихся понять, как это боевой офицер не просто знает, что такое рояль, но ещё и пишет музыку, для крупнейшего режиссёра Союза.

— Знаешь, мнение публики мне безразлично, но если ты так хочешь, то мы обязательно порвём шаблон очень многим людям.

— Как? — Вера на секунду задумалась и громко расхохоталась. — Порвём шаблон? Отлично сказано.

Вера с улыбкой поправила орден, провела ладонью по кителю и задержала взгляд на наградах, которых для двадцатиоднолетнего офицера было уже более чем достаточно. Золотая Звезда Героя, три ордена Ленина, Красное Знамя и Красная Звезда неизбежно заставляли незнакомых людей сначала смотреть Алексею на грудь и только потом поднимать глаза к лицу.

До премьеры они добрались на «Тальбо», снова заставив людей возле входа оборачиваться на совершенно невиданную для Москвы машину, однако внутри кинотеатра внимание быстро перешло на Александрова, Орлову и остальных создателей картины. Пырьев, заметив Алексея, сразу подвёл к нему Марину Ладынину и с таким довольным видом сообщил, что специально ничего жене не рассказывал, что та лишь покачала головой.

— Если Иван Александрович настолько доволен собой, значит, мне действительно проще дождаться титров, чем пытаться вытянуть из него объяснение заранее.

— Марина Алексеевна, думаю ответ, породит в вас новые вопросы, так что отложим всё на потом.

В зале Вера села рядом с Алексеем, Орлова и Александров устроились немного впереди, а когда свет погас и на экране пошли первые фамилии, разговоры быстро стихли. Название картины, режиссёр, операторы и исполнители прошли почти без реакции, зато появившаяся следом надпись: «Музыка — А. Штурмин» вызвала сразу несколько приглушённых возгласов, а Ладынина позади совершенно отчётливо потребовала от мужа после сеанса объяснить, сколько подобных сюрпризов он ещё собирается от неё скрывать.

Сам фильм очень быстро заставил зал забыть о титрах, потому что сцены с детьми, державшими настоящие фотографии унесённых войной родителей и родственников, действовали сильнее любой нарочно написанной трагической реплики. Орлова здесь не выглядела знаменитой артисткой, превращаясь именно в воспитательницу, которая не может обещать ребёнку возвращение отца, но и сказать ему правду, которой сама не знает, тоже не могла, а музыка придавала всему фильму воздушность и невероятный заряд оптимизма.

После финала Александров всё-таки вытащил Алексея на сцену вместе с остальными создателями картины и, дождавшись короткой паузы между аплодисментами, сообщил публике, что фамилию автора музыки все уже прочитали, но он особо хочет представить автора лично, потому что некоторые до сих пор отказываются поверить собственным глазам. Штурмину осталось только поклониться вместе с артистами и переждать следующую волну аплодисментов, потому что объяснять происхождение собственных музыкальных способностей он всё равно не собирался.

Банкет проходил в соседнем зале, где столы расставили вдоль стен, а возле рояля оставили достаточно места для десятка музыкантов оркестра Цфасмана. Через полчаса официальная публика разбилась на небольшие компании, Штурмин успел поговорить с военными, режиссёрами и артистами, а затем нашёл Веру возле Булгакова, который как раз рассказывал какую-то весёлую историю о театральном начальстве.

Михаил Афанасьевич посмотрел на подошедшего майора поверх бокала и с видимым сожалением покачал головой.

— Вы чрезвычайно мешаете мне как литератору, Алексей, потому что хороший герой обязан хотя бы приблизительно соответствовать какому-то одному выбранному амплуа, иначе читатель решит, что автор просто не сумел вовремя остановиться, и предался совсем уж безудержной фантазии.

— Тогда сделайте героя управдомом, потому что у нас кого ни возьми, весьма яркая личность. Кроме того, Михаил Афанасьевич, литературная правдоподобность всё равно никогда не успевает за реальной жизнью, и порой в ней присутствую такие сценарии, что никакому автору не приснятся.

Булгаков ответил, что скучные люди требуют гораздо больше проработки, но развить мысль не успел, потому что Цфасман уже стоял возле оркестра и настойчиво делал призывные знаки, показывал Штурмину на рояль стоящий с открытой крышкой, словно приглашая.

Вера проследила за его взглядом и улыбнулась, понимая, что отказаться теперь будет значительно труднее, чем просто сыграть.

— Смотри, они ради тебя даже рояль развернули, чтобы все видели пианиста, поэтому изображать непонимание уже поздно, а бороться с заговором музыкантов придётся непосредственно за клавишами.

Алексей подошёл к инструменту, сел, чуть подтянул к себе огромный микрофон в сетке каучуковых резинок, несколько секунд проверял клавиши и вспоминал рисунок мелодии, пока Цфасман привлекал внимание музыкантов короткими жестами. Оркестр затих, последние разговоры возле столов постепенно оборвались, и руководитель повернулся к Штурмину.

— Начинайте один, товарищ майор, а когда потребуется оркестр, мы постараемся понять это раньше слушателей.

Алексей усмехнулся, положил пальцы на клавиши и начал играть мелодию Мишеля Леграна, на которую была написана песня «Крылья мельниц моего ума»[16] а значительно позже появился русский текст «Тайна склеенных страниц»

Начал мелодией, позволив роялю некоторое время вести песню одному. Цфасман выслушал первый куплет, поднял руки и сначала кивнул струнным, затем добавил остальные инструменты, причём музыканты подхватили незнакомую мелодию настолько легко, словно играли её уже далеко не первый вечер.

Песня не имела ничего общего с войной или героикой, в ней было слишком много взрослой насмешки над воспоминаниями, недосказанностью и теми тайнами, которые люди предпочитают оставлять между страницами собственной жизни, поэтому разговоры в зале затихли окончательно. Алексей не пытался изображать профессионального певца, просто играл и пел так, как привык делать это в небольшой компании, а оркестр постепенно разрастался вокруг рояля, следуя за его темпом и движениями Цфасмана. Но микрофон, разносил его голос по всему залу, открывая густой плотный баритон.

Булгаков отставил бокал и теперь смотрел особенно внимательно, Орлова чему-то улыбалась, а Вера стояла возле стены и несколько раз встречалась с Алексеем взглядом, когда тот отрывался от клавиш. Последний аккорд он задержал чуть дольше, чем собирался, после чего в зале на несколько секунд стало совершенно тихо, а затем гости начали аплодировать сразу со всех сторон.

Штурмин собирался подняться, однако Цфасман жестом вернул его на место и повернулся к оркестру, явно считая одну песню совершенно недостаточной платой за предоставленный рояль.

— Раз уж вы сами добрались до инструмента, товарищ майор, уходить теперь будет просто невежливо, поэтому сыграйте ещё что-нибудь, а мы постараемся не мешать.

Алексей посмотрел на Любу Орлову, дождался её улыбки и отвесив шутливый поклон, дал понять для кого эта песня, снова положил руки на клавиши.

Музыка удивительно подходила к позднему московскому вечеру творческой публики, когда люди на несколько часов переставали торопиться, женщины казались красивее обычного, а война за окнами не исчезала, но хотя бы ненадолго отступала разогнанная волшебством музыки. Орлова сидела неподвижно, Ладынина опустила подбородок на ладонь, Александров явно примеривал услышанное к ещё не существующему кадру, а Вера просто слушала, не отводя глаз от Алексея.

На последнем проигрыше Штурмин оставил только рояль, Цфасман мягко увёл вслед за ним оркестр и погасил звук коротким движением обеих рук, после чего зал снова ответил аплодисментами.

К полуночи гости начали разъезжаться, и Алексей с Верой наконец выбрались во двор, где среди обычных московских машин особенно вызывающе выглядел низкий округлый «Тальбо». Штурмин открыл пассажирскую дверь, однако Вера садиться сразу не стала, несколько секунд разглядывая его с тем выражением, которое обычно предшествовало какому-нибудь выводу.

— Сегодня я наконец поняла, почему люди иногда смотрят на тебя настолько странно, причём ни ордена, ни автомобиль здесь совершенно ни при чём.

— Тогда остаётся моя неземная красота и обаяние. — Алексей встал в картинную позу, подняв подбородок, от чего Вера прыснула смехом.

— Всё можно объяснить, но не волшебство, которое ты творишь своей музыкой.

Штурмин несколько секунд подумал, затем распахнул дверь чуть шире и пожал плечами.

— Тогда ничего объяснять не станем, а займёмся тем что у нас получается и так неплохо. — Он нагнулся к Вере, коснулся губами щеки девушки, успев лизнуть мочку, от чего она мгновенно покраснела, рассмеялась, устроилась на сиденье, после чего Алексей закрыл дверь, обошёл автомобиль, сел за руль и через несколько минут вывел машину на почти пустую ночную улицу.

Булгаков домой вернулся позднее, не зажигая верхнего света прошёл в кабинет и включил только настольную лампу, возле которой лежала толстая папка с несколькими десятками исписанных страниц. Елена Сергеевна уже спала, квартира стала почти совершенно тихой, поэтому Михаил Афанасьевич снял пиджак, сел за стол и раскрыл рукопись примерно посередине.

На верхнем листе стояло название «Идущий к Свету», а ниже начиналась новая глава о военном инженере Бойцове, который совершенно не умел соответствовать представлению, заранее составленному о нём окружающими. Булгаков несколько секунд покрутил карандаш между пальцами, сделал на полях короткую пометку о рояле, после чего перевернул страницу и продолжил работу.

[1] «The Windmills of Your Mind» («Ветряные мельницы твоего сознания») из фильма «Афера Томаса Крауна» 1968 года. В 1968 году композиция получила премии «Оскар» и «Золотой глобус» в номинации «Лучшая песня».

[2] Русский текст песни Леонид Агутин и Добронравов — Тайна склеенных страниц

[3] Ах, этот вечер. Максим Дунаевский. Леонид Дербенев.