Пациент периодически впадал в дрему. Мы отодвинули занавес и пристально следили за этим мужчиной: иногда так тихо они и умирают. Пациенты неподвижно лежат, и их кожа синеет, даже если сердце продолжает биться. Кислорода в их крови уже нет, по сосудам течет бесполезная голубая кровь.

Лицо смерти чаще всего бледное. Когда сердце останавливается резко, тело не синеет.

Синеют висельники: их сердца тоже какое-то время перекачивают кровь без кислорода.

Синеют утопленники. Кислород из крови забирают и некоторые яды, например цианид.

Но это болезненные, ужасающие варианты. Героин не такой. Героин — это мягкий теплый сон, в котором никто не плачет и не боится.

— Нужен «Наркан»? — спросила меня медсестра.

Я посмотрел на мужчину. Он все еще дышал. Показатели на мониторе были в порядке.

— Нет, пока просто наблюдаем, — ответил я. Но понимал, что скоро препарат понадобится, пациент был на грани.

«Наркан» будит за считанные секунды. Это жестоко, как будто тебя насильно выпихнули из утробы. Бум — ты уже там, под ярким светом, дрожишь и задыхаешься. «Наркан» вытаскивает с того света больше людей, чем любой другой препарат.

Когда видишь, как кто-то умирает от передозировки опиатами, ты даешь ему несколько капель прозрачной жидкости, и он оживает — это заставляет задуматься. Что есть сознание? Как связаны свобода воли и смерть?

Когда пациенты возвращаются, они не понимают до конца, где они побывали. Они не осознают риск, не чувствуют могильный холод. Страх смерти остается абстрактным понятием.

— Что произошло, — спрашивают они, — где я?

Мы объясняем. Говорим им, где их нашли. Подчеркиваем, что прошло всего несколько минут между этим разговором и могилой. Но никаких философских понятий.

— Думаю, пора! — нарушила тишину медсестра через некоторое время.

Я наблюдал за мужчиной, неподвижно лежащим на подушках. К его носу бежала небольшая серебристая ниточка кислорода.

— Хорошо, — ответил я.

— Пункт четыре?

— Конечно, — пожал я плечами.

Она пошла за лекарством.

Мы постояли какое-то время над пациентом. Медсестра была права. Он начал задыхаться.

Мужчина был молод и изможден. Я видел таких сотни раз.

Героин оставляет на людях характерный след. Через некоторое время вы начинаете видеть его на окружающих. Вы замечаете героиновых наркоманов на улицах, в магазине, в парикмахерской. Вы видите их на автомойке, на рынке. Жизнь вокруг таких людей продолжается. Они идут на работу и возвращаются со своим секретом. Они холят его и лелеют — в героиновой зависимости есть своя эстетика.

Они делают невозможные для обычного человека вещи: вводят дозу, даже если их вены уже полностью исчезли, и попадают иглой куда-то, они крадут и плачут, полностью себя уничтожая.

Медсестра протерла спиртом место, где стоял катетер. Бригаде скорой удалось его поставить. Это означало, что у пациента все еще были вены. Уже неплохо. Наличие катетера — большое облегчение: он сохраняет связь пациента с внешним миром.

Медсестра ввела лекарство. Мы ждали. Прошли секунды: 10, 20.

Бум! Он сел, как будто воскрес из мертвых. Сорвал маску с лица.

— Что за хрень, — выдохнул он, дрожа.

Мне придется за ним понаблюдать. Героин все еще циркулирует в его венах. Нужно убедиться, что он не умрет, когда «Наркан» прекратит действовать.

Это был солнечный день, безветренный, но прохладный. Я ехал на мотоцикле по пустыне. Слева от меня возвышалась горная гряда, справа до самого горизонта не было ничего, кроме песка. Через пару километров виднелась серебристая линия границы между штатами.

Мне не стоило садиться на мотоцикл, я был уже слишком стар для этого. Но мужчин среднего возраста всегда привлекает это занятие. Руки наливаются невероятной силой, ветер и дорога позволяют забыть все печали, и ты снова чувствуешь себя легким и спортивным. Мотоцикл — это скорость и эйфория. Вот, ты входишь в поворот, наклоняешься почти до самой земли, описывая при этом залихватскую кривую, и это молодость, которую хочется вернуть.

Глупость, глупость и невероятный соблазн. Чувство риска невероятно бодрит. Опасно? Какая разница.

Я встретил и других мотоциклистов. Они небольшими группами пересекали пустыню. На моем агрегате можно ездить и по улицам, но его место в пустыне, на грунтовой дороге, где можно гнать 70 км в час. Прокладывать дорогу, стоять на заднем колесе, продираться через песок и взбираться на холм на ревущем, воющем мотоцикле. Вот она, жизнь! Прохладным утром, когда каждый выдох превращается в клубочек пара, в теплой одежде, шлеме и очках вы свободны. Вы можете быть кем угодно.

Самая обычная история. Слишком большая скорость, другие мотоциклисты впереди, слишком широкий круг, мягкий песок, заднее колесо не цепляется за него, как за твердую землю.

Я опустил ногу, чтобы затормозить. Вас учат этого не делать, но с рефлексами не поспоришь. Я опустил ногу и сломал лодыжку, потому что мотоцикл — это не велосипед, он весит сотню килограммов.

Я почти ничего не почувствовал. Но когда заднее колесо снова зацепилось за твердую землю, меня выбило из седла, и я упал на голову и плечо. Шлем отлично выполнил свою работу: было понятно, что он немного смягчил удар, но лодыжка оказалась сломана. Мотоциклисты не видели, как я упал, они спокойно продолжили свой путь.

Я остался один, ковылял и беспомощно наблюдал, как остальные исчезают вдали.

Я поднял мотоцикл. Это было нелегко, приходилось стоять на сломанной лодыжке. Мотоцикл завелся, и я был благодарен ему хотя бы за это. Я поехал домой, преодолев 40 км пустыни в полном одиночестве.

К пациенту пришла женщина. Ей было за сорок, одета в деловом стиле. Я сразу понял, что это его мать. Она стояла, не заходя в палату, выглядела уставшей.

Я встал, подошел и представился. Она попыталась улыбнуться и посмотреть на меня.

— Я попытаюсь уговорить его на реабилитацию, — сказала она, — но он не согласится.

Мы стояли за дверью. Он не мог нас слышать. Женщина посмотрела на свой телефон, затем на меня.

— Я должна вернуться на работу, — наконец произнесла она. — Я не знаю, что делать.

Женщина умоляюще посмотрела на меня.

— Сколько это продолжается?

— Он начал с таблеток, — ответила она, — в школе с друзьями в старших классах.

Мы на мгновение замолчали. Я хорошо знаю эту историю, слышал ее сотни раз.

— Я не могу заставить его, — сказал я, — он взрослый человек.

Она вздохнула.

— Да, они всегда так говорят. Но что же мне делать? Вы не можете его здесь подержать?

— Я могу поговорить с ним. И понаблюдать еще пару часов.

— Больше никаких вариантов? Совсем?

Я не хотел говорить нет, но тогда солгал бы. Когда ты совершеннолетний и у тебя нет денег, вариантов нет.

— Я больше не могу позволить себе реабилитацию, — сказала мать. — Это слишком дорого. У меня есть и другие дети.

Это правда. Реабилитация — одна из самых жестоких отраслей медицины. Всегда найдутся те, кто заплатит много. Страховка обычно не покрывает такие услуги, да и у большинства этих пациентов нет никакой страховки. Когда люди в отчаянии, любя своих детей, своего брата или сестру, они берут кредиты.

Я был на операционном столе, под светом мигающей лампы. Мне было тепло. Я не боялся: прежде чем фиксировать, мне дали препараты. Я почувствовал, что меня переносят, как ребенка, и осознал, что уже просто нет выбора.

Помню хирургов-ортопедов. Помню белый флакон пропофола в руке анестезиолога и то, как я внимательно смотрел на поршень. На мгновение я почувствовал, как тело сопротивляется белой жидкости, текущей в мою руку. В течение примерно 10 секунд, пока запястье горело, я думал, что это вызов моему терпению.

Анестезия — это опыт смерти. Строго говоря, это не опыт вовсе. Вы не смотрите вниз на живых и не плаваете рядом со своим безжизненным телом. Отключиться таким образом, когда вы думаете, пытаетесь сконцентрироваться на том, как белая жидкость течет в вашу руку, — это осознать, что вы не дискретны, неотделимы от мира. Вы — его часть. Хрупкая и непостоянная. Ваш разум — такая же часть мира, как что-то материальное, как цветок в саду. Он растет, открывает и закрывает свой бутон, не задает вопросов и не получает ответов.

Я сел рядом с кушеткой и сказал пациенту: «Ты умрешь, если будешь продолжать в том же духе. Понимаешь? Твоя мама здесь. Ей пришлось уйти с работы. Ты же уже не ребенок. Ты мужчина. Посмотри, что ты делаешь с ней и со всей своей семьей. Они не могут тебе помочь, потому что ты сам себе не помогаешь. Ты делаешь им больно, ты причиняешь боль своей матери. Помоги сам себе. Ты молодой парень. У тебя вся жизнь впереди. Что ты творишь?»

Обычно у них появляются угрызения совести. Обычно они согласны. Я не знаю, помогает ли это хоть как-то или нет. Я знаю, что говорю сам с собой. Но не говорить — еще более жестоко.

Когда они не в эйфории, мир снова становится чистым. Пациент вернулся в равновесие. Но затем начинается фаза отмены, она исказит мысли, и борьба начнется заново.

Мужчина посмотрел на меня. К тому времени он окончательно проснулся.

— Я могу идти? — спросил он.

Я лежал дома в своей комнате. Нога уже была в гипсе. Через окно виднелось голубое небо и солнце.

Несколько дней я чувствовал, как каждый удар сердца отдает в лодыжку. Но это было терпимо.

Такая боль — это соревнование, в котором вы можете выиграть, если потерпите. И ваш выбор многое о вас расскажет.

У меня было 30 таблеток: первые 5 я принял, чтобы заглушить боль, остальные 25 — из благодарности к их эффективности. Достичь ее оказалось так легко.

Лежать с книгой, поднятой на подушки ногой и лучами солнца из окна было приятно. Я тихо дрейфовал по страницам. Свет нагревал гипс. Мне открылся мой дальнейший путь.