Мужчина среднего возраста оказался профессором, деканом университета. Меланома запустила свои щупальца в лимфатические узлы его паховой области и поползла дальше. Лимфоотток был нарушен, пациенту было трудно носить брюки с поясом. В тот день декан должен был присутствовать на заседании кафедры, то есть ему надо было долго сидеть на стуле.

Он попросил меня удалить лимфу с помощью шприца. Я долго колебался, прежде чем пойти навстречу. Профессор сказал, что так приходится поступать не впервые.

Наконец, я вколол иглу в область его раздутого паха, и желтая жидкость потекла под давлением прямо в шприц. Я не останавливался и менял шприцы, пока его пах снова не стал плоским.

Мужчина поблагодарил меня, сказал, что я способный, затем надел штаны. В своей рубашке и галстуке он выглядел самым настоящим профессором. Выбрасывая иглу, марлю и полные шприцы лимфы, я понял, что никто не догадывается о его секрете и не узнает о болезни еще долго.

Декан сказал, что будет работать до последнего и что университет он покинет только в гробу.

Женщине не было еще и сорока. Она жила одна. Выглядела пациентка хорошо, не скажешь, что рак молочной железы уже метастазировал в ее мозг. К моменту моего осмотра больная очнулась и узнала, где она и что случилось. Это были ее первые судороги.

Пациентка задавала одни и те же вопросы: «Это конец? Сколько мне осталось? Должна ли я им звонить? Мне их позвать? Уже звонить? Что мне делать?»

Она знала, что в ее мозге метастазы, но говорила, что все хорошо.

Я успокоил ее, подтвердил, что с ней все будет в порядке, но лучше бы с ней кто-то остался. Женщина сказала, что позвонит своему бойфренду, но она уже думала связаться и со всей своей семьей. Я согласился, что это не помешает, потому что скоро, возможно, ей понадобится помощь. Пациентка тихо кивнула, на ее лице при этом не отразилось никаких эмоций.

Женщина жила в Мексике и не говорила своей семье в США, что случилось, но они все равно знали, что что-то не так. Поэтому ее сестра поехала и привезла ее сюда.

Я попросил семью выйти из палаты и проследовал за ними вместе с медсестрой. Пациентка не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее грудь, даже ее родная сестра. Когда мы сняли с нее рубашку, поняли почему. Рак уничтожил половину ее груди, молочная железа была черной и неприятно пахла. Я мог видеть ее ребра сквозь разваливающуюся красную опухоль, которую женщина умело скрывала от всех вокруг.

— Она такая стеснительная, — сказала ее сестра, которая хорошо говорила по-английски и была намного моложе. — Она всегда была застенчивой.

Сестра рассказала, что пациентка родом из Атланты, но на некоторое время она покинула родные места. Наконец, она вернулась и чувствовала себя хорошо. Метастазы из яичников рассыпались сотней камешков по всему ее плечу и спине, прямо под темной кожей, и я спросил пациентку, болят ли они. Нет, они совсем не чувствовались, и женщина благодарила судьбу, по крайней мере, за это.

Женщина сидела в шубе, в широких солнечных очках, шляпе с полями и больших золотых сережках, смеясь над своей сестрой. Им обоим было по 60, но они смеялись, как молодые, радостно и беззаботно.

Ему было чуть больше 20 лет, и я никогда не видел ничего подобного: нейрофибромы в лимфатических узлах, гроздья опухоли, похожие на виноградную лозу, обвивающую его опухшую шею. Я не разговаривал с пациентом, но увидел, что он задыхается, прямо вытягивает шею, чтобы добыть хоть немного кислорода. Его прислали из хосписа, хоть мы и не могли ему ничем помочь. Мужчина молча смотрел в потолок.

Рак груди начал распадаться и работал, как маленький насос, качающий ярко-красную кровь из артериолы не в смертельно опасных, но в достаточных количествах, чтобы она просачивалась сквозь блузку. Эта пациентка отказывалась от любого лечения, кроме масла каннабиса. Она жила одна в трейлере в горах недалеко от границы, отказываясь от любого лечения, а ее опухоль постепенно увеличивалась. Наконец, почерневшая грудь начала кровоточить. Это заставило пациентку сдаться, и ее отправили к нам на машине скорой помощи из клиники в маленьком городке под названием Серебряный город.

Я пытался найти источник кровотечения и наложить на него швы, но мне приходилось иметь дело не с обычной человеческой плотью. Это была злокачественная ткань, по консистенции как мокрая мука или песок, и швы просто выскальзывали из нее. Пациентка ничего не чувствовала, потому что рак разрушил все ее нервные окончания. Молочные железы неприятно пахли и продолжали кровоточить. Я промакивал кровь марлей в поисках поврежденного сосуда, накладывая бесполезные стежки, но в ране ничего не было видно.

Пока я работал, женщина рассказывала мне про масло каннабиса.

Этот мужчина лет сорока по профессии был пилотом. В его спинном мозге засела астроцитома, и боль в ноге стала слишком сильной. Сгибаясь пополам на кушетке, весь потный, пациент заявил, что нужно дать семье отдохнуть от себя. Когда лекарства подействовали и боль отступила, пилот сразу собрался домой.

Мы немного поговорили о полетах и о том, как он испытывал новый реактивный самолет, а приборная панель заглохла, и ему пришлось продолжить лететь всплепую. Небо было чистым, он знал свою высоту, скорость и направление полета, и этого, на самом деле, вполне достаточно.

Я помню исходящие от него флюиды благодарности, когда он смог ходить, хоть и прихрамывая.

У пациента был рак легких и пневмония, а в крови не осталось ни одного нейтрофила. Жена держала его за руку и говорила, что они справятся с этим так же, как и со всем остальным. Затем мужчина начал задыхаться, я снова спросил, и его жена опять настояла на реанимации. Они собирались записаться на клиническое исследование.

— Всегда есть надежда, — сказала она. — Вы не можете отнять последнее — нашу надежду. Пожалуйста, что угодно, только не это.

В итоге мы его интубировали, хотя онкологи не были до конца честными и предложили клиническое испытание, несмотря на состояние мужчины. Мы могли либо позволить ему умереть, либо выиграть несколько дней, и я выбрал последнее, потому что так было надо.

Когда мы доставили пациента в отделение интенсивной терапии, жена поблагодарила нас за его спасение, и я до сих пор помню этот момент.

Ко мне поступил студент-медик примерно моего возраста. На смене работал я один. Да, лимфома Ходжкина излечима, но не в его случае. Парень прошел через все круги ада. Я видел его, согнувшегося пополам, потому что это было единственное положение, в котором он задыхался не так сильно.

Легкие студента были полностью забиты раковыми клетками, поэтому во время реанимационных мероприятий я разрешил ему остаться на коленях. Он попросил сделать все, что в моих силах: «не сдавайтесь, пожалуйста». На него рассчитывали в колледже.

Девушка, читающая книгу в приемном отделении, была направлена к нам из клиники, когда в ее анализе крови обнаружились бластные клетки. Она выглядела хорошо, несмотря на 120 000 лейкоцитов в периферическом мазке. Я заглянул и поинтересовался, как у нее дела. Мы все еще ждали, когда ей подготовят кровать.

Девушка неловко улыбнулась и на мгновение отложила книгу. Она не плакала, но глаза были влажными.

— Отличный денек, — сказала она.

Я не могу вспомнить, когда я ее видел и сколько лет прошло после нашей встречи. Знаю, что это было новое здание: я чувствовал запах стройки по всему коридору.

Пациентке было 22 или 23, и она была прекрасна, даже тогда. От ее левой ноги остался черный и дурно пахнущий обрубок плоти. На поверхности культи можно было еще различить остатки пальцев.

Девушка принадлежала к Свидетелям Иеговы, поэтому от операции она отказалась. Остеосаркома распространяется очень быстро, ее невозможно остановить, но мы не были уверены, что пациентка это понимала. Мы даже сомневались, что она понимала что-то об Иегове и что она вообще хоть что-то осознавала.

Она лежала на кровати, худая и изможденная, и на рентгенограмме ее грудной клетки мы находили один метастаз за другим.

Девушка была на седьмом месяце беременности. Ее живот запомнился особенно ярко, потому что ребенок был жив.

Я понятия не имел, что сказать ей той ночью, был в абсолютной прострации. Поэтому я спросил ее о ребенке.

— У меня будет девочка, — ответила пациентка и улыбнулась.