В среду я работал с Беном. С нами не было ни резидентов, ни студентов. Мы были на посту одни.

Бен только что окончил свое обучение. Он умен, подготовлен и верит в себя. Он не показывает своих слабостей.

Таких молодых людей, как он, подстерегает ловушка — гордыня: они хотят славы и мечтают изменить мир.

Однажды Бен убедил меня покататься с ним на лыжах. Мы выбрали гору, которая была закрыта для посетителей до начала туристического сезона. Там никого не было.

На горном склоне Нью-Мексико меняет свой привычный облик. Вдалеке еще виднеется пустыня, но то тут, то там уже торчат сосны, кусты можжевельника и кедры. Небо над головой становится идеально голубым.

Пустая горнолыжная зона выглядит жутковато. Кресла, безжизненно свисающие с подъемников, наводят на мысль о фильме ужасов.

В этот безветренный день снег ярко блестел на солнышке. Мы отправились в полдень, поднимаясь прямо по склону к вершине в полном одиночестве.

Бен когда-то работал проводником в горах. Он был родом из Германии, его происхождение выдавали голубые глаза и светлые волосы. Я был на 20 лет старше и в два раза слабее этого парня. Мне казалось, что он захочет превратить наш подъем в соревнование, ведь это так свойственно молодежи.

Но ничего такого не случилось, это я бы сразу заметил.

Пришла наша пора. Я прочитал текст на экране пейджера и почувствовал, что пульс учащается. Нас вызывали к тяжелому пациенту. Стало некомфортно. Я чувствовал себя уставшим и хотел оказаться где-нибудь в другом месте.

Несколько месяцев назад Бен был моим резидентом. Теперь мы были равными, когда вместе шли по длинному коридору в перевязочную.

— Я сделаю это, — заявил он.

Я был счастлив уступить ему. Я устал от взлетов и падений, устал от драмы, силы, незначительности, ответственности и всего остального. Когда достигаешь определенного момента в жизни, вес падает с плеч. Я никогда не нес это бремя так успешно, как многие другие, но все равно тянул свою лямку. Теперь пришла пора почувствовать облегчение.

Мы были без резидентов; пациентов это радует. Никто не хочет, чтобы их лечили обучающиеся. Но есть процедуры, которые сами врачи не делают годами, и наши руки забывают некоторые манипуляции с течением времени.

Это, конечно, никого не волнует.

Еще одна пара глаз успокаивает. Все-таки это не полное одиночество.

— Я тоже останусь, — сказал я. — Представь, что я резидент.

Он засмеялся в своей привычной легкой и беззаботной манере.

Человек сидел прямо, такой бледный, что его уже можно было назвать полупрозрачным. Он был настолько белым, что сливался с больничной рубашкой. Дышал мужчина сквозь пластиковую маску.

Его живот был похож на сырое тесто — круглый и пухлый. В глаза бросалась огнестрельная рана в правом верхнем углу над печенью, она расцвела там, как маленький алый мак.

Старик, у которого уже нет легких. Это было понятно по тому, как он пыхтел и задыхался.

— Почему он сидит? — спросил Бен.

— Он не может лечь ровно, — ответил фельдшер, — не позволит позвоночник.

Медсестры подошли к мужчине с обеих сторон и начали ставить катетер.

— Я не хочу этих чертовых лекарств, — заворчал он, отмахнувшись. — Я устал от всего этого.

— Это попытка суицида, — сказал фельдшер, будто извиняясь перед нами, — просто чтобы вы знали.

К тому времени все понимали, что пациент умрет. Пуля повредила печень. Его живот распухал на глазах. Казалось, бледнее быть уже просто невозможно. Выражение лица пациента, одышка, его возраст и состояние, цифры на мониторе — все говорило само за себя.

— Дайте ему две единицы, — сказал Бен немного повышенным голосом. — Где травматолог?

Никто не ответил.

— Поставим катетер, — сказал тогда Бен более уверенно.

Затем он взглянул на меня, быстро покачал головой, и я понял, что он имеет в виду. Позвоночник мужчины был сплошным столбом из кальция, позвонки срослись за десятилетия артрита. Позвоночник был похож одновременно на уродливый корень и ржавую спаянную цепь. Старик не мог поднять голову или посмотреть в сторону. Его плечи были сгорблены и искривлены.

— Я не хочу лечиться! — повторил он, поднимая руки. — Оставьте меня в покое. Дайте мне спокойно умереть.

— Переливаем кровь, — отрезал Бен.

Мы связали запястья пациента, закрепили на штативе пакет ледяной красной жидкости. И все это против воли пациента. Старик ничего не мог сделать.

— У меня артрит, — сказал он, глядя прямо мне в глаза. — Вы когда-нибудь сталкивались с артритом?

Я впервые заговорил. Спросил, нужно ли ему обезболивающее.

— Ничего не поможет, — ответил он, и я понял, что он улыбается, горько и удовлетворенно одновременно. — Никто не придумал, как обезболить артрит.

Я видел, что пациент был напряжен. Он точно знал, что и почему он сделал.

— Я не собираюсь больше ее мучить, — сказал он, — у нее есть дети.

Он был искренен и абсолютно не раскаивался.

Затем пришел лечащий хирург-травматолог. Несколько мгновений он просто смотрел на пациента, не говоря ни слова.

Этот врач довольно странный, всегда подчеркнуто вежливо беседует, но пренебрежительно отзывается о вас за спиной. Он кажется внимательным и веселым, но на самом деле это не так. На самом деле в мыслях хирург всегда далеко, к тому же постоянно уставший. Он включается в разговор и отключается; включается, отключается, и так по кругу.

Хирург консервативен, он придерживается взглядов прошлого. Он не доверяет современным исследованиям и полагается на опыт. Этот врач всегда спокоен, как будто смерть не может его даже коснуться.

Личная жизнь ничего не значит для него. Без операций у него не было бы силы и влияния. Для таких людей, как он, хирургия — это свобода.

Но тогда он полностью включился. Было невозможно не включиться.

— Я не буду его оперировать, — сказал он, потому что был действительно отличным хирургом и все понимал.

В этот раз важна сама история.

У старика был тяжелейший ревматоидный артрит. Его руки были полностью деформированы. Боль не утихала ни на минуту. Пациент жил со своей племянницей в одной комнате. Она заботилась о нем и о своих детях. Старик понимал, что он делает.

Он немного рассказал о ней. Я понял, как сильно он ее любит.

Мне бы хотелось вспомнить его точные слова, но они стираются со временем. Остается только смысл: «Эта жизнь — дерьмо. Я не буду тихо угасать. Я уйду в бешенстве, и моя злость — оружие против этого мира».

У него в комнате был револьвер. Каким-то образом ему удалось нацелить его на живот и нажать на курок.

Почему не выстрелить в голову? Это было бы лучше. Может быть, его руки не смогли справиться с такой задачей.

Люди, которые пытались убить себя, не имеют права отказаться от лечения. Именно с этим столкнулся Бен. Мы уже переливали ему кровь, против его воли.

Мы стояли втроем и обсуждали это прямо за дверью.

— Мы его даже не отключим его от системы вентиляции, — сказал хирург. — Он не покинет операционную. Мне все равно, если на меня подадут в суд. Но меня волнует преступная халатность.

Я не думал в таком ключе, но это было правдой. Это был тот самый случай, который в руках адвоката мог превратиться в чудовищное и преступное безразличие. Они всегда думают о деньгах. Но никто из нас не был безразличным. Никогда.

Было бы так легко поднять его наверх, в операционную, и позволить его смерти на столе защитить нас. Он был таким старым и таким слабым. Ребенок мог его удержать.

В итоге хирург позвонил его семье, взяв на себя ответственность. Он говорил с ними очень осторожно, а я внимательно слушал: «Он умрет независимо от того, что мы сделаем. Правильно было бы оставить его в покое».

Он повесил трубку и повернулся к нам.

— Так, — резюмировал он, — семья соглашается, я не думаю, что он долго продержится.

Затем хирург просто ушел вместе с остальной частью своей команды.

Мы с Беном переглянулись.

— Думаю, нам следует прекратить переливание, — наконец сказал Бен.

Мы вернулись к пациенту и отключили капельницу.

Наблюдать за тем, как кто-то медленно умирает от огнестрельного ранения в живот, — это не то, чего ждешь от жизни.

Стояла полная тишина. Она тянулась примерно столько, сколько я и ожидал, — около 25 минут. Первые 15 минут старик был в полном сознании. Его живот увеличивался прямо на глазах. Пациент все еще смотрел на нас своим уничижающим взглядом, но говорить перестал. Старик внезапно напомнил мне роженицу: живот, решимость, тяжелое дыхание. Эту мысль я хотел бы забыть, но до сих пор не могу.

Огнестрельные ранения в живот — это, скорее, холодный пот и тревога, чем боль. Боль в таких ситуациях терпимая и размытая. Раненые в живот не кричат. Обычно они тихие.

Мы не оставили пациента в одиночестве, остались с ним. Чуть позже старику ввели морфий и «Зофран» от тошноты. Глаза пациента потеряли огонь негодования и, наконец, фокус. Старик задыхался.

Затем пациент ушел навсегда.

Мы все еще стояли в коридоре. Я увидел слезы на глазах Бена. Он вытер их тыльной стороной ладони.

Я сильно удивился. Да, сам я тоже был потрясен. Но я не принимал все так близко к сердцу, эта ситуация тронула меня, но не довела до слез.

Я не могу точно вспомнить, что Бен тогда сказал. Но я помню суть: «Я не был готов к такому. Ни учебники, ни опыт мне не помогли».

— Это было правильно, — сказал я, — и ты справился.

Я мог бы порассуждать о боли, о том, что жизнь этого человека была ей наполнена, о том, как он ушел, о его злости и достоинстве. Я мог бы сказать, что поведение хирурга требовало похожей внутренней силы. Но я промолчал.

— Это хороший признак, — вместо этого сказал я.

— Что конкретно?

— Что ты расстроен, — ответил я, — ведь казалось, что урок был выучен слишком хорошо: «Контролируй себя. Не показывай эмоций. Пусть смерть и страдание тебя не коснутся».

Слезы Бена успокоили меня. Они исчезли через мгновение после того, как появились. Но он их не отрицал. Он признал их.

Так что мы продолжали работать.

Я видел достаточно смертей, и многие из них уже стерлись из моей памяти. Другие всплывают, хоть и нечетко. Таким образом мы просеиваем прошлое и сами выбираем, что пережить, а что помнить. Мы сами не знаем, что останется с нами и что будет дальше, какие разговоры будем прокручивать в голове и какие забудем, что мы когда-то говорили и что когда-то слышали. Я полагаю, что наш мозг сам выбирает уроки, истории, которые мы хотим сохранить, и те, которые хотим помнить.

Я хотел бы не забывать слезы Бена. Я бы предпочел вспоминать и то видео, которое он прислал мне через несколько месяцев после того, как вернулся домой: он мчится на лыжах по склону, описывая один поворот за другим.

Не будь этого старика, я не уверен, что запомнил бы эти вещи. Я думаю, что они тоже могут выскользнуть из памяти.

Пациент умер на каталке. Его тело осталось прямым из-за сросшихся позвонков.

Он все еще сидел с кислородной маской на лице. Глаза старика были слегка приоткрыты, как и его рот. Голова была наклонена, как и при жизни. Я стоял рядом с ним, с этой сидящей фигурой, и на мгновение мы остались вдвоем.

Затем я отвернулся и вышел, чтобы найти Бена.