Мы добираемся до пациентки только после обхода. Почти всю ночь она ждала, пока я вернусь.

Интерн докладывает, что эту женщину ударили по лицу разбитой бутылкой. Это глубокая рана, но в остальном пациентка в порядке.

Я осматриваю ее.

Это молодая и немного полноватая коренная американка.

Она выглядит измученной, а на ее левой щеке зияет рана длиной сантиметров десять: от глаза почти до рта. Рана больше не кровоточит, и я вижу в ее дне желтые дольки жира. Сама щека опухла, вся в синяках, а кожа над раной болтается. Женщина смотрит на меня, и карий глаз над раной выглядит неповрежденным.

Я представляюсь и сажусь, мы недолго беседуем. Пока она говорит, лоскут кожи подрагивает.

Я уже знаю эту историю. Вечеринка, алкоголь, спор с мужчиной… весь этот мрак.

Ее рубашка и волосы все еще в крови, но она уже засохла. Я спрашиваю, не изнасиловали ли ее, но более тактично, не такими словами.

— Нет, — отвечает она. — Он просто порезал меня бутылкой.

— Твой парень?

Она кивает.

— Он делал так раньше?

Женщина колебалась несколько мгновений.

— Раньше никогда до этого не доходило.

Она не плачет. Пациентка выглядит спокойной, трезвой и здравомыслящей.

Спрашиваю у интерна, сколько ран он зашил за свою практику, хоть уже и знаю приблизительный ответ.

— Несколько, — отвечает он, — может пять или шесть.

Зашить такую рану занимает много времени. Телефон постоянно звонит, ведь есть и другие, экстренные, случаи, на которые стоит обратить внимание в первую очередь. Вот почему женщина ждала.

Я не могу позволить интерну зашивать эту рану. Пациентка — молодая женщина, ей чуть больше двадцати. У нее может остаться шрам на всю жизнь. Она увидит его в зеркале и в 40, и в 80 лет. Шрам останется надолго после того, как я уже забуду о ней.

Я думаю об этом, когда готовлюсь, когда прошу ввести ей обезболивающие и очистить рану, когда мне приносят лоток, перчатки и швы.

Когда вы молоды, не думаете о том, что работа может вас пережить. Вы не думаете об ушитой рваной ране, как о своем наследии.

Таблетки подействовали. Пациентка лежит на каталке, слегка повернув голову набок, и моргает. Рана уже чистая, она опять начала кровоточить. Я внимательно ищу осколки стекла, но ничего не вижу.

Если я встану и наклонюсь над ней, у меня будет болеть спина. Я сажусь рядом и открываю лоток с инструментами, надеваю перчатки, беру с подноса стерильную простынь. Это белая ткань с отверстием в центре.

Я закрываю лицо пациентки простынью, оставляя только рану и рот, чтобы она спокойно дышала и лежала, расслабившись.

— Все нормально? — спрашиваю я, и она кивает головой с закрытыми глазами.

— Отлично, лежи спокойно и ничего не трогай. Скажи мне, чтобы я остановился, если нужно, и я это сделаю. Ты чувствуешь что-нибудь?

Прикасаюсь иглой к краю раны. На коже выступают мельчайшие пятнышки крови. Но она не двигается.

— Нет, — отвечает она.

Итак, я начинаю.

Я беру очень тонкую нить, потому что это ее лицо. Я не пластический хирург, но уже зашил много ран — сотни или даже тысячи.

В основном вы делаете это быстро, потому что в большинстве случаев не нужно быть настолько осторожным. Тело заживляет раны, но здесь речь идет не об исцелении. Надо избежать излишнего рубцевания.

Мои глаза видят уже не так хорошо, как раньше. Я был близоруким, но с возрастом началась и дальнозоркость. Подозреваю, меня ждут очки.

Теперь я должен держать рану на точном расстоянии, чтобы увидеть нить. Она тонкая, не толще реснички. Из-за этого расстояния я чувствую свой возраст: когда-то никаких ограничений вообще не было. Сверху на серебристую иглу падает свет. Мои руки дрожат, но очень слабо, это мне совсем не мешает.

Ушивание раны может быть медитацией. В этом красивом процессе есть ритм, особенно если речь идет о большой ране. Вы опускаете острие изогнутой иглы, поворачиваете запястье, а затем ищете выступающую ямочку на коже с другой стороны. Затем вы слегка надавливаете, и острие выскакивает наружу. Вы отпускаете иглодержатель и перехватываете иглу. Потом снова поворачиваете запястье, следуя ее изгибу, и вытаскиваете иглу вместе с синей нитью. Затем завязываете узел и обрезаете нить и снова берете иглу. Кровь выступает мелкими точками.

Если вы стараетесь быть аккуратным, затяните нити перед тем, как завязать узел. Края раны сойдутся. В любом случае надо изучить локализацию и принять решение. Иногда швы оказываются слишком глубоко или, наоборот, слишком поверхностно.

Иногда вы подходите слишком близко к краю раны с одной стороны и слишком далеко — с другой. Тогда вы не завязываете узел, а вытягиваете нить и начинаете заново. Это займет еще больше времени.

В этом тонком процессе надо найти порядок. Вы хотите, чтобы рана срасталась, чтобы ее края слегка приподнялись друг над другом. Нельзя делать узлы слишком тугими, но они должны быть достаточно прочными.

Когда зашьешь сотню ран, начинаешь чувствовать тонкости и перестаешь думать над каждым швом.

Но в тот день я действительно думал. Я думал о бутылке и о том, как мужчина порезал пациентку. Я понимал, что делаю все, что в моих силах.

У нее начался зуд. Я останавливаюсь и поднимаю руки вверх.

— Хорошо, — говорю я, и она осторожно тянется к кончику носа и почесывает его.

— Мы примерно на полпути, — сообщаю я, и она кивает, потому что я сказал ей не разговаривать, если в этом нет необходимости.

Я работаю близко к ее глазу и должен быть осторожен. Это я ей тоже объяснил. Так что пациентка старается изо всех сил.

Ее блестящие черные волосы выскользают из-под драпировки на простынь.

Я продолжаю и снова нахожу ритм. В моем кармане звонит телефон, но я игнорирую его.

Я знаю, что меня ждут резиденты и студенты. Мы отстаем от графика. Но я не чувствую срочности. Мне все равно.

Стежок за стежком, узелок за узелком, и рана сходится. Ткань вокруг нее повреждена, поэтому все сложнее, чем кажется.

Я наклоняюсь так близко к ней, что наше дыхание смешивается. Но я почти не замечаю этого. Я думаю только о нити и промежутках между стежками.

Наконец-то я закончил и положил иглодержатель в лоток. Моя спина затекла. Не знаю, сколько времени прошло. Я снимаю драпировку с лица пациентки, и она моргает на свету.

— Хорошо, — говорю, — теперь я собираюсь немного промыть ее.

Я беру белый марлевый тампон, пропитанный физиологическим раствором и перекисью водорода, и протираю щеку, пока пациентка лежит с закрытыми глазами. То тут, то там выступает кровь. При контакте с ней перекись водорода пенится.

Движения должны быть нежными, как будто имеешь дело с ребенком. Я вытираю женщине щеку марлей. Я достаточно взрослый, чтобы быть ее отцом. Я же старею. Затем я встаю, отворачиваюсь и кладу все инструменты в контейнер для острых предметов.

Пациентка садится на каталку позади меня, и я снова поворачиваюсь к ней. Впервые я вижу ее на расстоянии.

Через несколько минут приедет социальный работник. Через несколько минут мы спросим, хочет ли она поговорить с полицией, сможет ли она уехать, есть ли у нее кто-нибудь, у кого можно остановиться. Мы будем давать ей рекомендации и инструкции, а потом отправим ее восвояси.

Щека пациентки опухла и потемнела в том месте, где он ее ударил. Но раны уже нет. На этом месте — линия крошечных синих стежков, тянущихся от внешнего уголка глаза до верхней губы. Они выглядят хорошо: достойно для моего наследия.

Женщина протягивает руку и касается щеки.

— У вас есть зеркало? — спрашивает она.