Издалека это здание на северной окраине города можно было бы принять за что угодно, например за офис или фабрику. Оно виднеется на многие километры, легко вписываясь в панораму гор и бескрайнего горизонта, которая открывается водителям с двухполосных загородных дорог. Ночью здание сияет своей подсветкой, как корабль в море.

Но только вблизи можно понять, что это — больница, построенная в глуши, где земля подешевле, чем в центре. Из окон верхних этажей открывается вид на пустыню.

Больница новая. Она была построена с расчетом на страховые компании в пригороде. Но прогнозы не оправдались, и страховки стекались сюда скорее тонким ручейком, чем потоком, поэтому спектр услуг был сокращен. Теперь больница кажется сияющей, чистой и в то же время неестественно пустой.

Когда я там работаю, а это случается с некоторой периодичностью, мне всегда приходится быть начеку. Настороженность — это характерная особенность медицины в немноголюдных больницах.

Он приехал один. Крупный мужчина лет пятидесяти, с белой бородкой и широко распахнутыми, слегка испуганными голубыми глазами. На нем были чистые джинсы и футболка. Мужчина жаловался на боль в груди, но он не задыхался, не потел и не хватался за грудь. Напротив, он выглядел нервным и застенчивым, как будто ученик, которого внезапно вызвали к доске.

— Я был на работе, — сказал он, будто оправдывась, — и что-то пошло не так.

Бригадир дорожных работ, он занимался стройкой на окраине города. По больницам мужчина не ходил.

Мне вручили его кардиограмму.

ЭКГ — метод загадочный и ненадежный, наследие эпохи, когда антибиотиков не существовало, а сердце казалось необъяснимым чудом.

В некотором смысле наша жизнь — это электрические токи. Заряженные элементы — натрий, калий и бесчисленное множество других ионов — проникают через мембраны в клетку и назад, подчиняясь невероятно сложным законам.

Сердце, в отличие от мозга, достаточно простой орган. Это насос, который заряжается снова и снова.

Все наши сердца бьются одинаково. Импульс рождается высоко, на уровне шеи. Он проходит сверху вниз через всю сердечную мышцу, заставляя ее сокращаться волнообразно, а не одномоментно. Кровь вытесняется из четырех желудочков в неизменно строгом порядке.

В конце XIX века начались первые исследования электрической активности сердца. Любопытство привело ученых к великому открытию: в зависимости от типа повреждения сердца ток проходит через него по-разному. Эти паттерны, которые можно снять и зарегистрировать, дают удивительный объем информации опытному глазу.

На определенные точки на теле накладывают 10 электродов. Каждый из них регистрирует ток между ним и другими электродами. Все вместе они улавливают сердечные токи в трех измерениях. ЭКГ по сути представляет собой двумерный график трехмерного пространства.

Через некоторое время, просмотрев тысячи ЭКГ, вы забываете о технических тонкостях. Вы забываете ответы на вопросы, которые вам задавали на экзаменах. Вы просто видите среди линий некие закономерности. Анализ кардиограммы напоминает вылавливание знакомых лиц в толпе.

ЭКГ этого мужчины выглядело странно, не совсем обычно; еще одна загадка. Они не всегда отражают то, что должны. Результаты ЭКГ говорят скорее о вероятностях, чем о достоверности, о подозрениях, а не о точных выводах.

Я помню, какими тяжелыми раньше были бумажные истории болезни, как настоящие книги. Все эти ЭКГ, рентгеновские снимки, подклеенные результаты анализов, все в прошлом, сожжено или на свалке. Так много историй, жизней ужасов и борьбы.

Теперь все записи ведутся в электронном виде.

Я ввел имя и дату рождения пациента, чтобы найти его медицинские данные, но ничего не вышло.

Вдруг меня окликнула медсестра, и я повернулся.

Пациент лежал на каталке, подергиваясь и задыхаясь. А мгновение назад он еще говорил со мной!

Фибрилляция желудочков — это то, что вы можете определить на ЭКГ с первого взгляда. Это смертельный сердечный ритм, пилообразный зубчатый узор на экране. Вместо изящной ряби ток создает дикие завихрения, и сердце перестает биться. Вы должны действовать немедленно.

Здоровое бьющееся сердце похоже на насос. Под блестящим желтым жиром виднеется темно-красная плоть. Несколько раз я держал в руке бьющееся сердце, и меня всегда поражала сила, с которой оно сокращается.

Я также видел фибрилляцию желудочков на обнаженном сердце у людей с ножевыми ранениями, когда хирурги вскрывали грудную клетку.

Сердце трепещет, как рыба, выброшенная на берег. Мышца, лишенная кислорода, мелко трясется.

Дефибрилляция — старый прием, почти такой же старый, как и сама ЭКГ. Как в сериалах: «УДАР!» — кричат все, и подается спасительный ток.

При дефибрилляции все кардиомиоциты сокращаются одновременно. Потом на мгновение все сердце расслабляется полностью, и можно надеяться, что внутренняя таинственная автоматическая природа сердца снова заработает. Оно перезарядится, и ток пойдет по проторенной тропе, по которой он всегда и шел.

Если мышца слишком сильно повреждена или прошло слишком много времени, этот метод не сработает. Смерть тогда наступит быстро и безболезненно. Эта скорость одновременно пугает и обнадеживает, потому что нет времени для страха, планов или сожалений. Просто странное ощущение трепета, и пациент уходит.

Но если повреждение сердца еще обратимо, дефибрилляция может показаться чудом Божьим. Все сводится к минуте или двум, в любом случае.

Итак, мы бросились за дефибриллятором, разорвали его рубашку, прилепили электрические накладки к его бледной безволосой груди и зарядили аппарат, пока мужчина задыхался и дергался, а его губы синели.

Разряд дефибриллятора звучит, как щелчок кончиком кнута. Это не похоже на электрический удар. Тело дергается после удара, причем так будет продолжаться даже какое-то время после смерти.

Мы ударили один раз. На мгновение зеленая линия на мониторе над его головой исчезла, так как все клетки в его сердце сократились вместе. А потом его сердце снова завелось.

Мужчина ожил в буквальном смысле этого слова. Его лицо порозовело, и он начал моргать. Через несколько секунд он внезапно попытался сесть, срывая изо всех сил кислородную маску, которую мы надели ему на лицо.

Только после этого мы повезли пациента в реанимационную. Все — медсестры отделения неотложной помощи, медсестры скорой помощи и я — ошибались. Мы не считали это экстренным случаем.

— Что случилось? — спросил пациент. — Где я?

Я не ответил, потому что звонил кардиологу. Мужчина выглядел нормально, и в тот момент ЭКГ скрывала правду вместо того, чтобы помочь нам.

Именно в ту смену в больнице был кардиолог, который проводил коронароангиографию. Бригада была на месте, оборудование было готово, никто еще не ушел домой. Мне не пришлось вызывать вертолет и ждать санавиацию на крыше.

На тот момент мужчина балансировал между жизнью и смертью, и он имел над нами полную эмоциональную власть. Он обладал всем возможным вниманием. Скоро о нем забудут, но пока все думали только о нем, ни о чем другом, и вся ситуация казалась вызовом. В этом есть ужас, но и своего рода прелесть, когда мир наполнен значения.

Мы дали ему препарат, который замедляет токи в тканях, «Амиодарон». Немного помогло. Мужчине ввели антикоагулянты — аспирин, гепарин. Они тоже сработали. Но тем не менее его поджидал сердечный приступ: артерия была закупорена, и сердце могло остановиться в любой момент. Просвет сосуда нужно было восстановить, чтобы к мышце начала поступать свежая кровь.

Еще одна ЭКГ. Я уставился на нее: она до сих пор не раскрыла своего секрета.

Через несколько минут вошел кардиолог, представился и послушал нас, наверное, секунд тридцать. Он взглянул на ЭКГ, посмотрел на монитор, а затем пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он небрежно, не обращаясь ни к кому конкретно. — Берем его.

«Берем его» — это одна из самых долгожданных фраз в медицине. Это означает действие, а не размышление или обсуждение.

Мужчина лежал на каталке и слушал, как кардиолог освещает детали вмешательства в его привычной манере: мы вставим вам катетер в сердце, чтобы устранить закупорку, которая, как мы подозреваем, у вас присутствует. Риски, преимущества. Форма для подписи. Шли минуты. Он колебался.

— Не знаю, — сказал пациент. — Я хочу поговорить с женой. Мне это действительно нужно?

Он нервно и рассеянно почесал грудь. Я помню, как этот мужчина с голубыми глазами, короткими седыми волосами и белой бородкой почесал грудь. Не знаю почему, но этот жест показался мне интересным. Полагаю, это показалось мне таким человечным. Электроды чесались, и он сделал это, не задумываясь.

Я понял, что мужчина не осознавал, в какой опасности он находится. Все в комнате прекрасно это понимали. Только этот человек, сбитый с толку, не мог полностью поверить в то, что с ним происходило.

— На это действительно нет времени, — сказал кардиолог, и мы все молча посмотрели на пациента.

Когда на тебя устремлено столько глаз, и все ждут, и в твоих венах стоят иглы, а над тобой светятся мониторы, ты не можешь отказаться. Ты в нашей полной власти.

— Хорошо, — наконец сказал пациент и подписал форму.

Он впервые выглядел по-настоящему испуганным.

— Я хочу позвонить жене, — сказал он.

Но никто не ответил. Его просто катили по коридору к лифтам со скоростью, предполагавшей срочность, но не панику. Эта скорость выбирается бессознательно.

Моя смена только начиналась.

Этапы лечения предсказуемы. Первый шаг — это диагностика. Второй — назначение лечения. Третий — эффект. Первые два всегда идут рука об руку. Но третьего можно ждать годами.

Большая часть того, что мы делаем, — это ритуалы. Люди живут и умирают, как всегда. Легкие заболевания проходят сами по себе. Тяжелые болезни становятся еще хуже. Есть всего несколько моментов и вариантов, при которых мы можем оправдать возложенные надежды.

Но само по себе знание притягательно. Например, кровь меняет цвет с каждым ударом сердца. Венозная кровь, кислород из которой ушел на нужды организма, имеет синевато-вишневый цвет.

Правые отделы сердца перекачивают венозную кровь обратно в легкие, где она насыщается кислородом из воздуха, которым мы дышим. Когда кровь поступает из легких в левую часть сердца, затем в аорту и ее притоки, она снова становится алой, полной кислорода и энергии.

Первыми аорта отдает коронарные артерии: два маленьких отверстия в сосуде, прямо над аортальным клапаном: одно слева, одно справа. Каждая артерия разветвляется на сеть сосудов, которые окутывают сердечную мышцу и удерживают ее. Сердце купается в ярко-красной, насыщенной кислородом крови.

Эти сосуды едва ли больше соломинки, но в них всегда сильный поток — сердце безжалостно и ненасытно. И поэтому они уязвимы к времени, к темпу и порокам современной жизни. Эти сосуды сужаются, становятся твердыми, как гравий, и наша жизнь начинает зависеть от них. Если бляшка разрывается, кровь, текущая через нее, реагирует так же, как на рану.

Тромб. Он закупоривает сосуд. А через час или два все кардиомиоциты, расположенные ниже по течению, будут мертвы.

Когда я был ребенком, за ходом сердечного приступа можно было только наблюдать. Существующие на тот момент препараты не помогали. Тромб нельзя было ликвидировать. Миокард погибал, иногда быстро, иногда медленно, пока все стояли и поправляли бесполезные капельницы.

Но затем случилась революция.

Стентирование — это восхитительно, эффективно и красиво. Самый тонкие из катетеров, которые изгибаются и скручиваются, вводятся через иглы в артерии запястья или паха. Они без усилий скользят через них в аорту и, наконец, достигают самого сердца.

Сердце бьется, как тень на черно-белом экране. Видно, как катетер медленно движется вперед, колышется в потоке. Кардиолог молчит и сосредоточенно смотрит. Все его движения крайне осторожны.

Катетер поднимается по аорте, пока не окажется над сердцем, а затем он начинает изгибаться прямо по ходу сосуда, опускаясь к аортальному клапану. Вы не увидите клапан на экране, потому что на рентгене получаются только движущиеся тени, слияния света и тьмы.

Кардиолог через катетер вводит контраст. На экране это выглядело, как будто кальмар выпустил чернила. Мгновение или два спустя коронарные артерии выскочили на сером фоне, будто две молнии. Сосуды на мгновение становятся безупречно чистыми.

Они делают снимок и изучают их на экране. Сосуды выглядят как корневые системы, глубокие и скрытые глазу.

Эта идея, что струна, продетая через пах, может остановить сердечный приступ, удивительна. Сама по себе идея проста, но кажется такой маловероятной.

Той же ночью я снова посмотрел на компьютере историю болезни пациента. Я уже получил известие от медсестер, но хотелось увидеть все своими глазами. Кардиолог ушел домой много часов назад.

И вот он — сосудик, который питает ту область сердца, где ЭКГ была наименее информативной. Толщина этой артерии чуть больше нитки, но и ее закупорки было достаточно. Кусок мышцы размером с монетку подействовал как искра в сухом труте. Все нормальные клетки вокруг него мгновенно загорелись, и началась фибрилляция. Это хорошо закончилось только благодаря госпоже Удаче. Если бы мы вовремя не повернулись, пациент был бы мертв.

Кардиолог вставил катетер и поместил крошечную металлическую соломку, стент, прямо через закупоренное место. Кровь потекла снова.

Вся процедура от начала до конца заняла 23 минуты. Область миокарда, подверженная ишемии, была размером с монетку, а стала с горошину, а потом и с головку булавки. Сердце мужчины почти не пострадало.

В конце смены я призадумался. Было поздно, около двух часов ночи, и темно, и я чуть не вышел к своей машине, чтобы поехать домой. Это тоже часть работы: оставить все позади: и хорошее, и плохое. Но в ту ночь я повел себя, будто молодой врач. Я пошел в главный корпус больницы, где все коридоры были освещены и пусты.

Отделение интенсивной терапии находилось на четвертом этаже. В ту ночь дежурило всего пару медсестер. Я приложил пропуск, дверь открылась, и я вошел.

В больничных палатах среди ночи есть что-то мягкое. Лампы погашены, вокруг спят пациенты, утренняя суета еще не началась.

Свет в палате был приглушен, плоский современный монитор над кроватью светился красным и синим, он был абсолютно бесшумным. Шторы были отвешены, потому что за мужчиной наблюдали, и я мог видеть его через стеклянную дверь.

Его голова лежала на подушке, грудь легко поднималась и опускалась. Все числа на мониторе были в порядке.

Я наблюдал за этим человеком, хотя он никогда не узнает, что я был там. Полагаю, я был там больше для себя, чем для него, но, когда я смотрел на мужчину, я не чувствовал ни гордости, ни собственности, ни власти. Я его не знал и никогда не узнаю. Но все же эта ситуация показалась мне чудом. Он был жив из-за достижений науки и любопытства ученых, из-за рационального ума и холодной оценки, которой мы научились. Не тепло, не сочувствие, не вера и не нежность спасли его. Это была удача и представление о теле, как о машине. А еще больница, построенная в пяти минутах езды от дороги, где в данный день он работал.

Место славы, как и неудачи, в медицине незначительно. Но бывают и такие моменты захватывающего дух величия, и они проходят, как обычные дни. В ту ночь я прекрасно осознавал, что смотрю на чудо и что я не должен этого отрицать. Я подумал о том, как мужчина проснется утром, поморгает, и для него вся эта история может показаться пустяком, он может даже не понять, насколько близко он подошел к грани. Он, как ребенок, может пожать плечами и никогда не возвращаться к этому. Когда его обычная жизнь продолжится, она будет казаться такой же, как и всегда. Но это моменты, за которые мы, медработники, цепляемся, и со временем должны напоминать себе, что нужно думать именно о них. Через несколько часов этот человек выйдет из больницы, и его жизнь потечет обычным чередом.

Когда я ехал домой, я включил радио, чтобы не уснуть, и опустил окно. Была теплая ночь, звезды не были видны, больница светилась позади меня в зеркалах. Затем я выехал на второстепенную дорогу, проехал мимо Denny’s и Taco Bell, пока наконец не оказался на межштатной автомагистрали — еще один поток фар в темноте.