Они не удивлены, когда видят меня. Их брови уже не подымаются, когда я вхожу в комнату.

— Доктор Хайлер, — представляюсь я. — Ваш лечащий врач. Я хотел бы побеседовать с вами, если можно.

Так и проходит вся моя жизнь. Я задаю те же вопросы, что и резиденты, которые осматривали их до меня.

Иногда пациентов это раздражает.

— Сколько раз я должен рассказывать одно и то же? Я только что разговаривал с другим доктором. Неужели мне действительно придется все повторить сначала?

— Да, — спокойно отвечаю я. — Вы должны рассказать мне все еще раз.

Я заставляю пациентов повторять, потому что часто их истории меняются. Я спрашиваю их, потому что иногда увидеть и услышать — это не одно и то же. Иногда резиденты правы, а я ошибаюсь, но иногда бывает и наоборот.

Повторный сбор анамнеза обеспечивает некую безопасность. Каждый рассказ, каждый анализ — это точка на графике. Потом мы проводим через них линию, которая указывает путь.

Но я не могу объяснить этого пациентам, они никогда меня не поймут.

Огнестрельное ранение, небольшая вспышка, пуля прошла через бедро. Две раны, из которых по обеим сторонам ноги сочатся маленькие струйки крови. Пациент очень молод. Пулю в него пустили на вечеринке.

— Тебе повезло, — говорю я, и он кивает, потому что с ним все в порядке.

Рана заживет через несколько дней, несколько недель поболит и перестанет. Пуля выскользнула и не задела ничего важного, а главное, не разорвалась внутри, спасибо дешевым боеприпасам.

Делаем перевязку. Пациент благодарит нас и уходит с костылями, которые мы ему дали. Мужчина несет их подмышкой, ведь он только немного прихрамывает.

Срабатывает пейджер. Пьяный пациент с раной головы. Он проснулся и говорит, что ему не нужна помощь.

Когда я был молод, мои мечты были запредельными. Я не верил в их исполнение, но они стимулировали меня идти вперед. Для чего — я не знаю по сей день.

Сухонькая хрупкая старушка что-то говорит дрожащим голосом, но мы ее не понимаем.

— Я думаю, что у нее инфекция мочевых путей, — говорит резидент. — Возможно, нам придется поставить ей катетер.

— Хорошо, — отвечаю я, — поставь, если понадобится.

Так и поступили. Она сопротивляется и машет своими тонкими бледными руками. Пациентка не может помочиться самостоятельно. Она носит подгузник, ей 93 года. Сюда она попала из-за лихорадки.

Интересно, почему я прожил свою жизнь именно так. Для меня это был маловероятный путь. Но каждую жизнь нужно потратить, мы не можем отказаться или подождать. Мы должны жить.

Уже слишком поздно для этих вопросов, надо смотреть вперед с высоко поднятой головой. В этом есть свобода и ясность. Вы можете увидеть конец, но также можете увидеть и начало. По правую руку отец, по левую — сын.

— Он готов, — говорит мне Рэнди.

У нее карие глаза, и она намеренно хлопает своими длинными ресницами. Мы с ней часто играем в эту игру.

Я улыбаюсь и иду к нему. Пьяный пациент с раной на голове, который отказывался от помощи, храпит.

Она подстригла волосы вокруг раны и смыла их. Я надеваю перчатки и ощупываю рану. Внезапно в ее дне мне открывается желто-белая кость. Я ищу кончиком пальца перелом, но его череп гладкий, и КТ показывает, что все в норме.

Я закрываю рану скобами, потому что шрам на коже головы не будет виден. Это занимает около 10 секунд, и каждая из семи скоб, которые я вставляю, оказывается на своем идеальном месте. Затем я выбрасываю одноразовый степлер в мусорку и снимаю перчатки.

Следы скоб сияют в его черных волосах, смешанных с темными сгустками крови. Пациент продолжает спать.

Когда повидаешь многое, невольно начинаешь находить сходство. В этой жизни или в следующей. Этот мужчина или другой. Эта женщина или другая. Этот ребенок или другой. Но это нужно контролировать.

Молодежь больше не реагирует на свои пейджеры. Я иду в комнату, где они сидят, побитые и побежденные ночью, сгорбившись над своими компьютерами. Их всего двое. Они стараются не отставать, и иногда их одолевает беспомощность. Пейджеры звенят в карманах, но они их игнорируют. Они знают, что, в конце концов, я их найду.

— Отвечайте на сообщения, — резко говорю я, потому что мне это надоело.

Их работа — отвечать, а моя — писать сообщения. «Вы думаете, что вы побеждены? Это не так. Вы просто устали. Скоро все это закончится».

Они смотрят на меня, и я вижу их негодование. Молодежь не привыкла к неприкрытой демонстрации авторитета и превосходства, им это не нравится. Они не чувствуют, что я могу им указывать. Когда я был в их возрасте, все было по-другому. Мне все равно, хоть я и знаю, каково быть на их месте. Но им еще многое предстоит, они будут отвечать на сообщения, и все это знают.

Я знаю, что скоро придется уйти. Когда — не могу сказать. У меня еще есть время, может, еще несколько лет. Но я не так уж далек от того, чтобы уйти.

Его рвет кровью, но не то чтобы слишком часто. Он дрожит и трясется, и я снова вижу перед собой образы. Пустые бутылки, ночевка в мотеле: он каким-то образом раздобыл немного денег.

Иногда мне кажется, что я отдал таким людям слишком большой кусок своей жизни, и это трагедия для нас всех. Я думаю, что делаю несовершенную работу. Я думаю о полах, которые нужно подмести, о посуде, которую нужно помыть, о еде, которую нужно приготовить, и о домах, которые нужно построить. Все остальное так незначительно.

Поэтому я не перевожу пациента в реанимацию. Мы даем ему лекарства, наблюдаем за ним краем глаза, и через некоторое время его рвота прекращается, а пульс снижается.

— Я не думаю, что ему нужна реанимация, — говорит резидент.

Я с ним согласен.

Солнце встает, и пора на обход. Заступает новая бригада. У некоторых из них еще влажные волосы после душа, некоторые пахнут кофе, и все они, как глоток свежего воздуха.

Они конкретнее, чем мы, в их вопросах больше смысла. Мы устали, мое дыхание кажется мне несвежим, а спина болит. У меня на щеках небольшая щетина, и, если я позволю ей расти, у меня появится седая борода.

Мы распечатываем список, раздаем его и начинаем рассказывать о пациентах. В списке минимум тридцать имен.

Так легко забыть и упустить какой-нибудь факт. Итак, я сосредотачиваюсь на именах, как будто каждое из них — это один из вопросов на экзамене. Раньше для меня это было несложно. Я все еще могу это сделать, я помню результаты осмотра и анализов, но мне все больше приходится прибегать к записям. Раньше я гордился тем, что ничего не забывал. «Держи все в подсознании».

Врач новой смены спрашивает, прописали ли пациенту антибиотики.

— Думаю, что да, — говорю я и смотрю на резидента. Он проверяет историю болезни.

— Извините, — говорит он, — это моя ошибка.

Он дописывает назначения. Но это моя ошибка. Я должен был проверить лист назначений, потому что это моя работа. Ничего страшного, конечно.

Он ставит галочки и проверяет снова. Резидент много работал.

— Извините, — говорю я бригаде. Может, они используют это против меня, может, нет. Времена меняются.

— Все в порядке, — говорит врач. — Похоже, ночка была напряженная.

По правде говоря, это была обычная ночь. Пациентов было не так уж много. Но никто не умер, и никто не был отправлен домой умирать.

Затем я выхожу на свежий воздух и вижу солнечный свет. Я чувствую реакцию своего тела и надеваю солнцезащитные очки. Солнце висит низко.

Я перехожу улицу. Кажется, что я вижу каждую трещинку на асфальте. Я иду по траве мимо автобусной остановки и захожу в гараж, где машина ждет меня в теньке.

Сажусь в нее, запускаю двигатель, немного жду, грея руки, и включаю радио. Затем выезжаю на улицу и направляюсь на восток.

Зимнее солнце в Нью-Мексико захватывает дух. Ехать в гору здесь опасно. Если замешкаетесь, солнце наполнит ваше лобовое стекло раскаленным белым светом и ослепит в зеркалах. Мне приходилось много раз останавливаться и ждать, пока ко мне вернется зрение. Но я поднимаю руку, прикрываю глаза и продолжаю ехать, потому что хочу домой. Я хочу доехать до своего поворота.

Мой дом стоит недалеко от больницы. Я живу в этом загадочном городе 25 лет. Я знаю, что, когда поеду по этой дороге в последний раз, никто даже не обернется. Я просто уйду, как и многие до меня, и на мое место придут другие. В этом осознании есть некое утешение. Это освобождение, поскольку жизнь будет продолжаться без вас. Я не понимал этого в молодости.

Я поворачиваю налево на светофоре и еду по улице мимо новых автобусных остановок, ресторанов и магазинов, которые, как мне кажется, меняются каждые несколько месяцев. Они закрываются из-за роста арендной платы и открываются, когда та снова падает.

Я поворачиваю направо, налево, затем снова направо, проезжаю мимо скромных домов и подъезжаю к своему подъезду. Он тоже непримечательный: я выбрал этот дом, потому что не люблю экстравагантность.

Дверь гаража открыта. От машины поднимается шлейф выхлопных газов. Они опаздывают или уже ушли?

Останавливаюсь. Чувствую себя скованным и усталым, но меня ждут чистые простыни и тихая темная комната.

Я глушу машину, когда открывается входная дверь. Вот он, мой любимый сын. Он стоит в дверях со своим рюкзаком, оглядывается и не видит меня. У него светло-каштановые волосы, голубые глаза и квадратные плечи, и он уже не ребенок. Он выше своей матери и скоро догонит меня. Он ее ждет, она должна отвезти его в школу. Его память лучше, чем моя сейчас. Он может смотреть на ряды чисел и запоминать их. Я тоже мог когда-то.

Я смотрю на клубочки пара от его дыхания в холодном утреннем воздухе.