Это было 30 лет назад, когда я начинал свой путь в профессии и только окончил первый курс медицинского института.

Хирург-ортопед — шотландец лет 50 с рано поседевшей шевелюрой — был отстраненным и тихим, по-своему осторожным, и мне не удалось узнать его поближе, несмотря на месяцы, которые мы провели вместе. Он мало говорил о Боге и никогда не ходил в церковь, в отличие от меня. Он был единственным сертифицированным хирургом-ортопедом в области, где проживало 6 млн человек. Его миссионерской деятельностью стали операции.

— Что это за мышца, мистер Хайлер? — спросил бы он меня.

На тот момент я только изучил анатомию и часто бывал в операционной. Сегодня я уже не вспомню бо́льшую часть мышц, мест их прикреплений, странных названий костей. Анатомия — древняя наука, она пришла из античности и похожа на язык, на котором уже никто не разговаривает.

— Правильно, — соглашался он с моими ответами. — А где она крепится?

Я держал ранорасширитель, внимательно смотрел и пытался ему ответить.

Его пациенты всегда были черными и бедными. Мало кто из белых жил на родине, а те, кто остался, обитали в столице, где им построили район с теннисным клубом и частной школой, а комфортабельные дома на зеленых улицах были окружены высокими заборами. В воздухе там не витало напряжение, я его не чувствовал. Темп жизни был неторопливым, и даже новости о преступлениях в местной газете — об убийствах, кражах со взломом и изнасилованиях — носили до странности небрежный характер.

Хирург-ортопед вместе с семьей жили в небольшом домике на обрывистом холме, всего в 5 минутах ходьбы от больницы. Его дом был далеко от белого района. Я остановился у них в свободной комнате — пристройке на заднем дворе. По вечерам с крыльца на горизонте виднелись огоньки богатой белой Южной Африки.

Этот хирург специализировался на туберкулезе позвоночника. К тому времени он вылечил больше людей, чем почти любой другой специалист в той же сфере. Каждую неделю со всей области прибывали исхудавшие, парализованные фигуры. Родственники вывозили их в кузовах пикапов или транспортировали в переполненных автобусах, с трудом поддерживая больных в вертикальном положении.

Пару месяцев я наблюдал, как он обнажал позвонок за позвонком и дренировал абсцесс за абсцессом: при этом вытекал маслянисто-желтый туберкулезный гной. Иногда у наших ног по полу операционной ползали тараканы.

В основном ортопеды работают с безнадежными калеками. Но для него каждый случай был вопросом жизни и смерти. Иногда его пациенты даже вставали и начинали ходить.

Я думаю, что для него это играло важную роль, ведь больной снова встал и пошел.

Доктор работал 6 дней в неделю и как минимум 12 часов в день. Он мог встать посреди ночи, когда кто-то стучал в дверь. Вот что меня больше всего поражало в нем — то старание, которое требовала от него его вера.

Каждое лето он брал небольшой отпуск и проводил его со своей семьей. Ему нравилось ловить рыбу, чем он и занимался в детстве в Шотландии. Один его белый друг с домом на побережье и катером периодически звал его на глубоководную рыбалку. Он жил в нескольких часах езды к востоку. Однажды хирург пригласил меня с собой.

Он попросил меня поехать за рулем его второй машины. В семейном фургончике уже не было места, и ему нужно было возвращаться пораньше. Таким образом я бы смог остаться вместе с другими гостями и приехать позже.

Через несколько часов после того, как он с сыновьями сел в фургон и уехал, я доделал свои дела в больнице, взял его «опель» и поехал в соответствии с его указаниями на восток, в сторону Индийского океана. Я нервно гнал по левой стороне дороги, без действующих в этой стране прав, и в тот день все казалось захватывающим.

Дорога на окраине города превратилась в грязь, а сама земля вокруг меня стала красно-коричневой и бесплодной. Везде стояли стада тощего скота, то тут, то там торчали круглые соломенные хижины. Дорога становилась все хуже. Как обычно, меня пытались остановить, и, в конце концов, я неохотно притормозил около молодой женщины с младенцем. Ее лицо было покрыто племенными шрамами, и она много километров проехала со мной на заднем сидении, склонив голову над ребенком. Она не издала ни звука прямо до до момента, когда ей надо было выходить. Ребенок тоже все время молчал.

Когда я добрался до реки, уже было поздновато. Дорога, теперь уже грунтовая, просто кончилась перед хижиной, мимо которой текла широкая коричневая река. Но я увидел фургончик коллеги-хирурга, а мальчик, выбегавший из хижины, казалось, ждал меня. Он поднял обе руки в простом и понятном жесте: «Постой». Затем он побежал по дорожке вдоль берега.

Прошел почти час. Было жарко и тихо. Я побродил по пустому двору, а потом пошел к реке. Вдалеке послышались звуки мотора, а затем из-за поворота показался катер, который резко повернул и поднял в воздух длинный серебристый хвост воды. За рулем стоял белокурый мальчик, а его брат сбросил мне веревку. Это были младшие сыновья доктора.

Когда мы покинули заросли мангровых деревьев и двинулись к устью реки, я увидел высоко на холме белый особняк и глубокую синеву Индийского океана прямо за ним. Это было единственное здание в зоне видимости, с красной крышей, террасами и тонкой линией деревянной лестницы, ведущей к пристани на берегу реки.

Дом был современный, полностью новый, бетонный. Когда я выпрыгнул из лодки, ребята оставили меня стоять у подножия ступенек, и мотор снова взревел. Я смотрел, как они уплывают, разбрызгивая воду во все стороны. Прежде чем я поднялся вверх до половины, за моей сумкой спустились улыбающиеся слуги.

Они поставили шезлонг на террасе прямо на солнышке, и высокий мужчина неопределенного возраста принес мне выпить. Он сказал, что моего хирурга не будет еще несколько часов. «Вам удобно, сэр? Не хотели бы вы перекусить?»

На террасе было тепло и спокойно. Я видел океан, сверкающий лиман, голубое небо. Это было красивое место, такой дом стоил бы миллионы в любом уголке западного мира. Он был обставлен достаточно просто: старые диваны и удобные кресла, из украшений — фотографии семьи хозяина, его жены, красивой молодой женщины и двух красивых детей. Владелец дома был намного старше своей жены. Это был толстый, лысый мужчина с добрым лицом. На фотографиях все выглядели счастливыми.

В доме работало, по крайней мере, с полдюжины слуг. Я слышал их голоса внизу, а запах готовки доходил прямо до террасы. Слуга, который принес мою выпивку, указал на крейсер, отплывший на десяток километров от берега в открытый океан.

В шезлонге под солнышком, потягивая джин, я через некоторое время задремал. Не знаю, сколько я проспал (может быть, всего несколько минут), прежде чем меня разбудил звук мотора. Старший мальчик помчался вверх по лестнице босиком.

— Там труп, — сказал он, задыхаясь. — Им нужен врач. Вы доктор?

— Нет, — сказал я.

Тело лежало лицом вниз в грязи в нескольких сотнях метров вверх по реке. Его почти не было видно — совсем недавно мы проходили рядом. Когда мы примчались туда с мальчиками, двое слуг уже были около тела. Они вытащили его с мелководья на берег реки и перевернули на спину.

Ему было лет шестнадцать. Тело было очень холодным и черным. Оно напоминало корягу, выброшенную на берег после наводнения. Я опустился на колени рядом с ним. У мальчика не было пульса, белки его глаз покраснели, а зрачки были абсолютно пустыми и безжизненными. Мокрые синие нейлоновые шорты плотно облепили его ноги. Сыновья хирурга стояли с широко открытыми глазами и молчали, держась на расстоянии. Я посмотрел на них.

— Это сын повара, — сказал один из мальчиков, — мы его знаем, у него эпилепсия.

— Он весь трясся, — подтвердил один из слуг, указывая на тело.

Мужчина сымитировал припадок, подергал руками, скривил лицо. Бамбуковая удочка мальчика наполовину лежала в воде, поплавок попал в течение.

— Он не вернулся. Мы его искали.

Я посмотрел на мальчиков, слуг — все они ждали от меня каких-то действий. Но сын повара был мертв, утонул в воде, хотя и стоял по колено. Он ловил рыбу и упал.

— Нам нужно вынести его на берег, — сказал я.

Мы вытащили тело из грязи. Поднять его на траву было нелегко: ноги промокли, было жарко.

Мы оставили его там вместе с одним из слуг, потому что я не знал, что делать дальше. Мы вернулись в дом, переоделись и ждали доктора. Я помню тяжесть этого тела.

Прошло почти два часа, прежде чем хирург пришвартовал сверкающий новый крейсер к пристани. К тому времени мы были на террасе — мальчики, слуги и плачущая повар.

Это была высокая худощавая женщина. Она прислонилась к стене, и ее слезы катились по племенным шрамам на щеках, падая на голубое платье.

Когда лодка причалила, я последовал за слугами вниз по лестнице.

— Как ты добрался? — крикнул доктор с причала.

Он бросил веревку слугам, затем проворно спустился с палубы на корму. Загорелый, без рубашки, он выглядел расслабленным и довольным, а его теннисные туфли были покрыты рыбьей чешуей. Когда он подошел, я рассказал о мальчике.

— Господи, — вздохнул он, покачивая головой и щурясь от солнца.

Позади меня заговорила повар. Она последней спускалась по лестнице. Она попросила доктора отвезти ее сына в морг.

— Пожалуйста, сэр, — сказала она.

— Конечно, — ответил он, протягивая руку, чтобы коснуться ее плеча, когда она снова заплакала.

Наступила тишина, мы все смотрели себе под ноги.

— Ты хочешь поехать с нами? — спросил доктор, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Но она покачала головой.

— Я этого не переживу, — сказала она.

К тому времени, как мы снова подошли к телу, около него собралась толпа. Рядом с устьем была деревня, которую не было видно с реки, и новости распространялись быстро. Мужчины и женщины стояли отдельными кучками и тихо разговаривали. Начинало темнеть.

Двое слуг взяли веревку, которой была пришвартована лодка, и стали на мелководье, а мы с хирургом подняли тело и понесли его. На нас смотрели, и мы старались сделать это аккуратно, но тело было рыхлым и тяжелым, да и пока мы пробирались по высокой траве, руки намокли. Затащить тело в лодку было еще труднее. Один из слуг перехватил тело мальчика за грудь. Мы держали его за ноги. В конце концов, мы погрузили тело, холодное, как мокрый матрас.

Хирург сел в носовой части, держа лицо мальчика между ног, и мы поплыли вниз по реке, к машинам. Двое слуг стояли рядом и курили, седые волосы доктора встали дыбом, наши мокрые рубашки хлопали по ребрам, и резко стало очень холодно.

Больше никто за нами не наблюдал, поэтому мы просто волокли тело по мелководью, чтобы добраться до машин. Сложив заднее сиденье фургона, мы запихали его внутрь. Мужчины ходили взад и вперед в свете фар, пришвартовывая лодку, и доктор вытер грязь с лица мальчика, его босых ног и ступней, затем бросил полотенце в лодку.

В фургоне валялось старое зеленое покрывало, им мы и прикрыли тело.

— Я знал его с самого рождения, — сказал хирург, когда я посмотрел на него.

Затем он покачал головой, сел в фургон и завел двигатель. Это была долгая поездка, более часа. Мужчины сидели сзади, скрестив ноги, и подсказывали путь. Мы ехали по грунтовой дороге, тело тряслось, и они изо всех сил пытались удержать его. Иногда мужчины что-то говорили друг другу, но мы с хирургом ехали молча. В машине был включен обогреватель, поэтому нам удалось согреться.

Больница с моргом представляла собой одно небольшое глиняное строение. Когда я вошел, где-то играло радио. Дежурила только одна медсестра. Я застал ее за перебиранием каких-то бумаг.

— Простите, — сказал я, и она обернулась, — мы привезли тело.

Она внимательно изучала меня.

— Вам нужно свидетельство о смерти, — наконец, ответила она. — Я не могу принять тело без свидетельства о смерти.

— Где я могу получить такое свидетельство?

— Вам нужно подождать до завтра.

Я не знал, что делать, и вернулся к фургону.

Когда я вышел на грязный двор, один из наших попутчиков стоял в свете фар и мочился: струйка длинной дугой исчезала в темноте. Врач бесстрастно смотрел на него с водительского сиденья.

— Хорошо, — выслушав меня, сказал он, — подожди здесь.

Я смотрел, как его фигура исчезает в освещенном прямоугольнике больничной двери. Хирург вернулся через несколько минут.

— Она просто хотела денег, — мрачно улыбнулся он.

Морг находился в пристройке в углу двора. Он был заполнен рядами холодильников из нержавеющей стали с циферблатами. Там было прохладно и ничем не пахло. Морг оказался удивительно современным.

Мы отнесли тело, завернутое в зеленое покрывало, на больничных носилках прямо в холодильник. В морг вошла медсестра. Она держала в руке фотоаппарат Polaroid и наклонилась над мальчиком, сфокусировавшись на его лице. Вспышка отразилась от металлических шкафов. Затем очень тихо и плавно закрылся холодильник.

— Для наших записей, — пояснила она, и мы наблюдали, как на черной пленке проступает изображение: лицо приобретает форму, появляются уголки рта и полуоткрытые глаза, белые зубы и темные волосы, контрастирующие на фоне простыни.

Мы снова сели в фургон, и она небрежно последовала за нами, размахивая фотографией в руке, чтобы высушить ее. Мы наблюдали через окна, как она пересекла двор и закрыла за собой дверь.

На обратном пути все молчали. Дорога была пуста, и некоторое время доктор ехал достаточно быстро, не тормозя на поворотах. Он любил так ездить, но чуть позже все-таки снизил скорость.

— Прошу прощения за все это, — сказал он, как будто был в чем-то виноват.

Мы погрузились в тревожную тишину, и в фургоне были слышны только звуки дороги.

Недалеко от дома мы остановились пропустить небольшое стадо коров, выглядевших очень белыми в свете фар. Врач не сигналил, а просто ждал, пока коровы продолжат свой путь и исчезнут.

Я никогда не был в Африке с тех пор. Хирурга уже давно нет. Его бесплатная клиника закрыта и забыта. Работа, которой он жил, ушла в прошлое вместе с фотографией, которую он получил незадолго до смерти: принц Чарльз повесил ему награду на лацкан в Букингемском дворце. Вспышка, рукопожатие и переход к следующему в очереди, никто потом не назовет его сэром.

Я видел так много эпилептиков за эти годы. Приступы всегда внезапны. Пациенты просто выключаются, иногда перед этим они кричат. Потом начинает подергиваться рука или нога, затем все тело. Через минуту или две приступ прекращается, и они расслабляются. На то, чтобы прийти в сознание, требуется много времени. Вот когда сын повара утонул: не во время припадка, а после него. Тогда я этого не понимал.

Такое событие — это совокупность совпадений. Мальчик идет на рыбалку, у него именно тогда случается припадок, и он падает не назад, в траву, а вперед, в воду. Возможно, он увидел что-то в течении. Почему-то он был один.

Трагедии — это не энтропия. Это конкурирующая форма порядка.

Когда я был моложе, я смело отвергал Бога. Я все еще не верю. Но меня успокаивают те, кто думает по-другому. Чужая истинная вера утешает меня. Это говорит о том, что человеческая благодать существует. Если есть Бог, то Он не здесь и не спасет нас. Но некоторые почему-то предпочитают не думать об этом. Они предпочитают простоту загадкам.

Я до сих пор могу представить себе доктора, стоящего в свете фар возле морга. Я вижу его совершенно ясно. Он был умным человеком. Он отдал свою жизнь этой работе, этой бесконечной борьбе, и теперь о нем забыли почти все. Я думаю о нем, о незнакомце, о человеке, которого я почти не знал, потому что я почти его ровесник. Прошло много времени, и все же мне до сих пор кажется, что это начало.

Я помню его присутствие рядом со мной, когда мы ехали обратно к дому на холме. Я также помню его внезапные слова по прошествии долгих минут посреди той ночи. Я понял, что он говорит сам с собой, и не ответил.

— По крайней мере, его душа спасена, — сказал он, не сводя глаз с грунтовой дороги в темноте. — По крайней мере, так оно и есть.