Административные помещения отделения неотложной помощи расположены в бывшем морге. Сам морг перенесли в другое здание университета.

Теперь на этом месте лабиринт кабинетов и конференц-залов без окон. Выглядит это все современно и корпоративно, как престижный отель. На тумбочках стоят вазы с сухими цветами, около стен — кушетки, на которых никто не сидит, на самих стенах висят гравюры и фотографии воздушных шаров над пустыней и восхода солнца над каньоном Чако.

Если бы призраки существовали, они бы водились именно в таких офисах. Здесь выполняли вскрытия: тысячи или даже десятки тысяч. Иногда я думаю об этом, сидя в своем крошечном кабинете за закрытой дверью перед включенным компьютером. Тем не менее я никогда ничего не чувствовал, даже поздно ночью, когда оставался один в пустом здании. Ни чьего-то присутствия, ни покалывания в затылке, вообще ничего.

Однажды утром я пришел проверить свою почту. Я стоял рядом с принтером и просматривал стопку конвертов, отправляя один за другим в мусорную корзину.

Вдруг среди фармацевтических листовок и предложений банков по кредитным картам мелькнул конверт с газетой из моей средней школы. Она приходит дважды в год

На первой же полосе был его некролог.

Когда я вспоминаю этого человека, живо представляю крохотного мужчину с седой бородой, одетого в темный безупречный костюм, расхаживающего взад и вперед перед классом, громко проговаривая цифры и буквы.

— Джи, — почти кричит он. — Икс. Семь. Один.

Его черты лица выдавали кровь отца-японца, а прическа — мать-англичанку. Он зачесывал волосы назад, но через них все равно проглядывала лысина. Иногда он выкрикивал слова целиком.

— Кошка. Собака. Вечнозеленый. Быстрый. Коричневый.

После каждого слова раздавался стук клавиш. В кабинете было несколько десятков пишущих машинок, старых, серых, едва гудящих. Студенты сидели за ними с прямой спиной.

Если не считать его голоса, шума пишущих машинок и стука его каблуков по полу, в кабинете было тихо.

Вместо этого занятия у меня было свободное время. Я ел один в коридоре, сидя на одном из пластиковых стульев около стены, и наблюдал за классом через открытую дверь. Я помню, как мне это нравилось. Это было почти 40 лет назад, и моя жизнь только начиналась.

После звонка все вскакивали со своих мест, начинали говорить и смеяться, а он перекрикивал их голоса, призывая к порядку. Иногда его голос звучал довольно сердито; он проходил по рядам и вырывал страницы из их рук.

Это была канадская школа в Японии, в которой учились дети со всего мира — европейцы и американцы, индийцы, японцы. Учебная программа была на английском языке. Красивый учитель испанского, мистер Эрнандес, на самом деле был французом. Учитель математики, мистер Патель, оказался родом из Индии. Я помню несчастного британца Роджера Луки, который преподавал в седьмом классе. Он весь был покрыт шрамами от прыщей. Учитель биологии, американец мистер Риверс, бросил свою семью ради красивой 17-летней японской девушки, которая была его ученицей. Бывший американский хиппи, мистер Уильямс, все еще говорил на сленге. Он тоже женился на японке, и у них было двое детей. Директор, мистер Альберт, сильный, подтянутый, уверенный в себе и агрессивный американец, любивший боевые искусства, был женат, но тем не менее перевез любовницу-немку в качестве своего помощника, и все считали (а я в этом до сих пор убежден), что они практиковали БДСМ.

Мои родители тоже были преподавателями: отец вел английский, мама учила четвертый класс.

Школа была расположена высоко на холме с видом на город.

Некоторым учителям предоставляли жилье. Мы арендовали домик у вокзала, но все хотели попасть в один из той горстки домов, которыми фактически владела школа — на холме рядом с ней.

Дома были сделаны из камня, так как их строили еще до войны в соответствии с западными стандартами. Из окон открывался панорамный вид на море, и по японским меркам это были особняки.

Виктор Михара жил в одном из таких домов. Он был одним из самых старших учителей в школе: к тому времени он уже 30 лет преподавал машинопись. И вот, в конце концов, он перебрался в дом на холме.

Он пригласил нас к себе сразу, как мы приехали. Я помню те сухие разговоры, громоздкую мебель, жару (традиционную для конца японского лета) без кондиционеров и как его молчаливая английская жена подавала нам чай. У них не было детей, а она не работала.

В доме не было никаких следов Японии. На стенах висели картины с изображением английской деревни. В зале стояли мягкие стулья и везде было кружево.

В знойной тишине гостиной все чувствовали неловкость. Моя мама попыталась завязать светскую беседу и похвалила его за элегантную одежду.

— Вы всегда так хорошо выглядите, — сказала она.

Мужчина улыбнулся в ответ.

— Видите ли, мой портной живет на Сэвил-Роу, и там же есть хороший обувной магазин.

— Как часто вы бываете в Англии? — спросила мама.

— О, я возвращаюсь, наверное, раз в год, — ответил он. — У меня там осталась семья.

Тем не менее мы так и не узнали, что за семью он упомянул. Он не стал продолжать, а сменил тему на что-то другое.

В такси по дороге домой мои родители обсуждали его. Они говорили о том, какой он странный, что он прожил в Японии всю свою жизнь, но почти не говорил на японском и не мог прочитать даже знаков на улице. Они обсуждали Сэвил-Роу, претенциозность, акценты английского рабочего класса и что он был учителем машинописи. Это было не совсем по-доброму.

Я никогда не ходил на его уроки машинописи; к тому времени я уже знал, как печатать. Но он был моим футбольным тренером, и именно здесь я узнал его поближе. Он стоял на грязном поле перед классом со свистком и в футбольных бутсах. Даже со своими коричневыми узловатыми ногами и бородой издалека он выглядел, как ребенок.

Иногда он пасовал кому-нибудь из нас, но в этом движении была какая-то неловкость. Он дул в свисток, и мы пробегали несколько кругов по полю, а потом играли около часа. Он стоял и смотрел, иногда свистел. И все.

Он тренировал студенческую команду почти столько же лет, сколько учил печатать. Но он ничего не знал о футболе. Он неуклюже бил по мячу, делал несколько шагов в ту или другую сторону, дул в свисток и иногда раздавал советы: «двигайтесь шире, перебивайте мяч в штрафную, следите за глазами, а не за ногами». Мы игнорировали все это и ждали, пока он свистнет, чтобы игра могла возобновиться.

Однажды во время игры в софтбол между учителями и учениками я наблюдал, как он пытался ударить, бесцельно размахивая битой на медленных подачах, улыбаясь при каждом промахе. Его глаза блестели от ярости и неадекватности. Именно тогда, когда толпа вежливо хлопала в ладоши, я впервые осознал, как сильно он себя презирал.

Его смерть удивила меня. Он был из тех людей, которые доживают до глубокой старости. И все же он ушел, ускользнул, как будто его никогда не существовало.

Однажды на футбольном турнире, который проводился в Синкансене, севернее Хиросимы, он произнес мотивационную речь.

Пока в окнах поезда проносились японские деревенские пейзажи и бесконечный серый бетон городов, он призывал нас пытаться, побеждать, бороться, работать вместе, как команда, помнить, за что мы выступаем, и показать всем, из чего мы сделаны. Несчастный Роджер Луки, помощник футбольного тренера, неприятный британец, но тем не менее отличный игрок, слегка ухмыльнулся.

— Сделайте это ради меня, — сказал наконец Виктор Михара почти в слезах. — Выиграйте для меня.

Его речь озадачила нас. Победа для него? Наша команда состояла из детей из Америки, Кореи, Японии, Голландии и Индии. Нам не было до него дела, и мы смотрели на него в озадаченном молчании.

Потом, конечно, я все понял. Виктор Михара хотел, чтобы его любили.

Когда вы молоды, не понимаете взрослых. Все эти учителя, старики — это другая раса. Вы не можете увидеть, насколько они слабы, какими инфантильными они могут быть, что у них полно собственных желаний, маленьких надежд и слабостей, которые с возрастом скорее накапливаются, чем исчезают. Портной на Сэвил-Роу, магазин обуви ручной работы, английская чопорность… И все же Виктор Михара был изгнан из обоих обществ, будто полукровка (этот термин был очень популярен в те времена). Он изображал англичанина, хотя им не был. Он сидел в своем доме на холме, заявляя о своем незнании японского языка, неспособности читать указатели на вокзалах, хотя на самом деле он прекрасно говорил по-японски. Однажды в раздевалке после тренировки по футболу, когда он думал, что все ушли, я слышал, как он разговаривает с одним из дворников.

В Японии происхождение — это все. Традиционная Япония презирает всех, кто не является японцем.

Виктор Михара ненавидел японцев. Все мы это видели. Его костюмы, дом, жена-англичанка, притворное незнание языка: он мстил, как будто кому-то было на него не наплевать.

Но это было не так.

В современной Японии почти не осталось признаков войны. Апокалиптические пожары, оставившие Токио в пепле, сотни тысяч погибших — все это превратилось в молчаливое воспоминание, в пустое пространство. Даже Хиросима (а может, «даже» — это и лишнее слово) стала просто городом с куполом.

Купол — это бетонное здание со стальным каркасом. После взрыва ударная волна ушла перпендикулярно вниз. Стены были крепкими, так что само здание не рухнуло. Но вся конструкция слегка искривилась. Если присмотреться, можно увидеть, где плавился камень. Он стекал по стенам небольшими ручейками и высыхал. Остальная часть города выглядит абсолютно обычно: можно провести месяц или год в Хиросиме, десятилетие в Хиросиме, и никогда не узнать, что там что-то произошло. Но я все равно помню человеческие силуэты, выжженные вспышкой на каменных ступенях, которые теперь выставлены в музее. Силуэты были тусклыми, нужно было присматриваться. Я хорошо запомнил ногти, под которыми просвечивались кровеносные сосуды, похожие на черных червей. Человек высунул руку в окно. Он выжил, но рука превратилась во что-то другое, и в течение многих лет на кончиках каждого пальца вместо ногтей росли сосуды.

Школа, в которой проводился футбольный турнир, выглядела мрачно. Бетон и провода — словно концлагерь с грязным полем. Большинство футбольных полей в Японии в то время были грязными, траву было слишком дорого содержать. Школа была большой, в ней учились тысячи учеников. Их команда была одной из лучших школьных футбольных команд Японии.

Наша команда была не самой плохой: большинство детей приехало из футбольных стран Европы, и мы часто играли на равных со взрослыми клубными командами, но «Кансей Гаукин» уничтожали нас каждый год. Исходы были унизительными: 6:0, 7:0. Результат 3:0 был для нас почти победой. Их игроки были быстрыми, сильными, дисциплинированными, жесткими и умелыми, и имперское эхо военной Японии в этом месте отзывалось повсюду. Здесь царила свирепость окружающего мира. Они играли в черной форме на грязном поле, и даже в раздевалке было холодно и мрачно.

Школьников в Японии безжалостно дрессируют. Уроки длятся весь день, после чего многие отправляются в частные классы, чтобы подготовиться к важнейшим вступительным экзаменам в университет. Эти экзамены — самое значимое событие в жизни. Хорошая оценка открывает дорогу в жизнь, плохая — уничтожает надежду. Ежегодно после объявления результатов в газетах сообщается о серии самоубийств. Мне запомнился один случай: мальчик прицепил к груди электроды, подключенные к будильнику, он принял снотворное и задремал, а когда часы пробили назначенное время, его убило током.

Помню, я подумал, что это изощренный способ убить себя. Это не мост и не обрыв, не петля, не нож и не поезд. Насколько плохо он мог сдать экзамен? Метод суицида говорит об интеллекте мальчика. В статье говорилось, что его мать обезумела. Его отец не упоминался.

Но в тот день наша команда, как ни удивительно, выиграла. В футболе иногда может повезти. Их вратарь неверно оценил удар, мяч попал в ворота. Потом мы каким-то образом удержались. Их удары не достигли цели. Это была первая и единственная победа — 1:0. Когда, наконец, раздался свисток, зрители вежливо хлопали в ладоши, сидя под серым пасмурным небом, на холоде, и мы с трудом выдыхали облачка пара. Но в поезде домой все были счастливы и гордились собой.

Никто не пребывал в большем восторге, чем Виктор Михара. Его лицо светилось радостью, он поздравлял нас, практически попискивая, едва сидя на месте. Он был как ребенок, счастливый и хохочущий, исчезло всякое подобие холодного достоинства. Ни одна из его команд не побеждала «Кансея Гаукина» за 20 лет попыток. И все же момент, наконец, настал, он одержал победу. Оглядываясь назад, казалось очевидным, с чем он, по его мнению, боролся — с жестокостью Японии и с жестокостью Англии, которая даже сейчас вполне себе актуальна. Слабые и чужие не признаются никем. А Виктор Михара был слаб. Слаб и полон ненависти к своей слабости.

Полагаю, я могу немного вообразить, что он, должно быть, чувствовал. Я тоже вижу легкомысленное пренебрежение молодежи и безразличие в их глазах. Он постарел, а мы были такими молодыми, наша жизнь только начиналась. Мы не подозревали, что нас ждет — страх, признание или осознание чего-то важного. Мы были просто детьми, как будто ничего не было до нас и ничего не будет после. Пожалуй, больше всего я чувствую ужас Виктора Михары, особенно в том, как он ушел, как он не имел значения, как мало его помнят и как еще меньше его вспоминают с добротой или сожалением.

У меня было много учителей, и я раньше видел некрологи и просто переворачивал страницу. Но в тот день я отнес газету к себе в офис, сел за компьютер и набрал его имя. Не знаю почему. Подозреваю, что я был одним из немногих, кто это сделал.

Я так и не узнал историю его жизни. Мне ничего не известно о его матери или отце, как он приехал в Японию или почему не уехал оттуда. На самом деле, я так и не понял, кем он был.

Но я все же кое-что нашел. Это была единственная ссылка в малоизвестном канадском академическом журнале: «Виктор Михара, британец японского происхождения, чей акцент был приобретен в Ист-Энде в Лондоне и испытан годами войны в японском лагере для военнопленных».

Он никогда не рассказывал эту историю. Никто не знал, что он был мальчиком в лагере для военнопленных. Никто понтия не имел, что с ним там случилось. Лагеря были ужасными, треть заключенных умерла. Я впервые понял, что его негодование и ненависть были намного глубже и мрачнее, чем любой из нас мог себе вообразить. Подробности почти полностью утеряны: история лагеря, его матери и отца и всех остальных. Это осталось неизведанным и незамеченным, присутствующим только во вспышках памяти, и то нужно присмотреться достаточно внимательно.

Но если бы я мог, я бы сказал ему, как хорошо его сейчас помню. Я бы сказал ему, насколько ясно я могу представить его, умоляющего нас в поезде о победе. Мы этого не видели и не понимали, потому что были так молоды, знали так мало, а будущее было так далеко.