Его худоба была нездоровой. У него торчали скуловые и височные кости. Мужчина сидел прямо, поджав губы, и тяжело дышал. Он выглядел слишком молодым для эмфиземы. В его больших голубых глазах читался страх.

Рядом с ним на стуле висела ковбойская шляпа.

Я проходил мимо и увидел его.

— У вас астма? — спросил я. — Чем вы болеете?

Я не собирался выяснять подробности, потому что шел по своим делам.

— У меня нет астмы, — ответил мужчина.

Ему было трудно говорить с кислородной канюлей.

— Как давно вы болеете? — спросил я.

— Я не знаю, что со мной, — сказал он, — но это продолжается уже не первый день.

— Вы ходили к врачу?

— Я пришел сюда.

— Вы похудели резко?

— Да, и я чувствую, что умру.

Я сказал медсестрам отвезти его в палату.

— Он выглядит еще хуже, — виновато признала медсестра, — мне жаль, что я оставила его в коридоре.

Я посмотрел его рентгеновский снимок, сделанный несколько часов назад. Там не было никаких очагов, только небольшое затенение в обоих легких. Температура у мужчины была в норме, кашель был сухой и поверхностный. Его не знобило, не трясло. Потливости тоже не было. Мужчина не хрипел и мог сделать полный вдох. Но ему все равно было трудно дышать, и он резко похудел.

И тогда мне пришел в голову этот вариант.

Его отвезли в палату, и я отправил туда резидента. Через стекло я мельком увидел, как он внимательно аускультировал пациента с помощью стетоскопа. Когда резидент вернулся, я спросил, что он думает по этому поводу.

— Похоже, у него пневмония. У него гипоксия, нужно интубировать.

Резидент был прав. Но кое-что он все-таки упустил.

Я легко мог ошибаться. Были и другие варианты. Но в этот раз я оказался прав.

Заказанный мной анализ вернулся через час, и он был положительным.

— Откуда вы узнали? — спросил резидент, глядя на монитор.

— Это было всего лишь предположение, — ответил я.

Этот резидент умен и внимателен. Он умеет улавливать нужную информацию. К этому моменту он уже вообще не нуждался в чьем-либо присмотре.

Я хотел сказать ему, что уже видел подобный случай в прошлом. Что он слишком молод. Что его удивление — это триумф моего опыта.

Но я ничего не сказал, позволив ему думать, что я умнее, чем был на самом деле.

Я учился в медицинском колледже на Юге. На юге у белых часто возникает напряженность в отношениях с чернокожими пациентами. Есть некий неосязаемый барьер.

Но пациент, который к нам поступил, уже не имел ничего общего с тем временем. В нашей истории бывают моменты, когда идентичность перестает что-либо значить.

Я все еще могу ясно представить того пациента. Он был примерно моего возраста. Всегда смотрел прямо. Я помню его задумчивость, смирение и как он говорил со мной об этом.

Иногда вы видите это смирение в онкологических отделениях. Вы видите это у пожилых людей, которые доживают свои дни в полном сознании. Я не уверен, что смирение — это то же самое, что и принятие. Я также не уверен, что человек может не бояться смерти. Но я действительно считаю, что смирение — это часть животного «я», часть чего-то древнего внутри нас.

Он ехал на заднем сидении ночью по Северной Каролине. Он попросил друга о помощи, потому что раньше он такого не делал и не знал как. Все в машине использовали один и тот же шприц.

Кокаин на заднем сиденье, впереди — музыка и свет. Он был натуралом. У него был ребенок и дерьмовая работа на птицефабрике. Эти подробности я хорошо помню. Он не окончил школу. Может быть, это было правдой, а может, в этой истории было что-то еще. Но было похоже, что он говорит искренне.

На бумаге он мог быть недоучкой. Но это было не так. Он был умным, проницательным и храбрым человеком.

Иногда вы находите себя там, где меньше всего этого ожидаете. Иногда вы осознаете что-то на заднем сиденье машины, где употребляете кокаин.

Я помню эту палату. Я помню каталки для трупов на первом этаже и то, как они были нужны каждый день в этой палате. Я помню наш страх перед случайным уколом иглой, страх перед операционным залом, страх случайного секса.

Эта палата была устрашающим местом. Все пациенты в ней умирали. Каждый день приносил новые лица и опустевшие кровати.

Я помню мужчину, улыбавшегося окружившим его медработникам, мечтательно смеющегося, почти в бессознательном состоянии, ослепшего, с черными пятнами на лице.

Нас почти трясло, потому что пациент ничего не понимал и ничего не видел. Этот зеленоглазый афроамериканец что-то бормотал и улыбался.

— Интересно, на что это будет похоже, — рассуждал мой пациент о смерти. Я никогда не слышал, чтобы больные так говорили, и его слова отпечатались в моей памяти.

Это было 26 лет назад. Он умер той весной.

— Сколько вам лет? — спросил я у резидента, хотя это было и так более или менее понятно.

— Мне 29, — ответил он.

Я думал о том, что в тот год ему было 3, и как сменяются поколения, и как мало мне пришлось его учить. Как быстро летит время. Мы почти не оставляем следа. Мы делаем все, что можем, а потом незаметно уходим. Молодые не оглядываются.

Итак, мы вошли в палату вместе, резидент и я. Мы сели и сказали ковбою, что у него СПИД.

Он воспринял это спокойно, просто кивнул. Небулайзеры облегчили его дыхание. Ему капали антибиотики и стероиды.

— Должно быть, это от моей девушки, — сказал он.

Мы не настаивали. Это не имело значения, никому не было дела до его истории.

— Вы живете здесь? — спросил я.

— Я из Эль-Пасо, — ответил пациент. — Я проезжал рядом, и мне стало очень плохо.

Мы поговорили о лекарствах, которые собирались назначить, и о препаратах, которые ему нужно будет продолжать принимать, которые его спасут.

— Вы не умрете, — сказал я, и это была правда.