Аманда — палатная медсестра — подходит ко мне сзади в своих ковбойских сапогах и красном халате. Она росла с кучей братьев на Западе. Аманда обнимает меня и гладит по щеке, потом запускает пальцы в мои волосы. Я сразу понимаю, кто это. Только она так делает. Это достаточно близкий контакт, но без подтекста. Никакой сексуальности в этом жесте нет.

— Приходите посмотреть на этого парня в третьей, — говорит она.

Я встаю и иду за ней. Аманда — мать-одиночка, оставшаяся с маленькими детьми после тяжёлого развода. Она работает по ночам. Она еще совсем молодая. Однажды Аманда показала мне фотографии своего татуированного парня у бассейна в Лас-Вегасе.

— На этом можно остановиться, — сказал я, и она засмеялась.

Парень из третьей палаты серьезно болен. Его кожа пожелтела, живот вздулся, а тонкие руки постоянно дрожат.

— Спасибо, — говорю я, и она посылает мне воздушный поцелуй.

— Все для тебя, — отвечает она и уходит.

Я отправляю к пациенту Веронику, нашего старшего ординатора.

Ее семья из Тайваня. Она умеет планировать, у нее есть табличка с выплатами кредита на обучение, и она быстро набирает сообщения большими пальцами.

Через пару минут она выходит, садится за компьютер и вводит назначения.

— У него печеночная недостаточность, желудочно-кишечное кровотечение и, возможно, сепсис, — отчитывается она. — Жизненные показатели пока в норме, но ему может понадобиться ИВЛ. Я оценю его по шкале тяжести алкогольного абстинентного синдрома и назначу антибиотики.

— Звучит грамотно, — говорю я, — ему нужна кровь?

— Анализы пока не пришли. Я отправила на группу и резус.

Некоторое время царит полная тишина. Вероника звонит в гастроэнтерологию. Я слышу ее разговор и сразу понимаю, что она злится. Она говорит спокойно и размеренно, потом кладет трубку и вздыхает.

— Эта гастроэнтеролог настоящая гадина, — говорит она. — Ненавижу ее.

— Почему? — спрашиваю я.

Она колеблется.

— Она азиатка, — наконец говорит она. — Из-за таких, как она, у азиатов дурная репутация.

Мы посмеялись.

Позже у поста собралась стайка медсестер. Они хихикали и передавали друг другу ручку. Каждая из них после минутного размышления ставила галочку на одной из страниц газеты.

Газета была открыта на страничке «Разыскивается».

— Что вы делаете? — спрашиваю я.

— Мы не скажем, — хихикают они.

— Да ладно.

Рядом с фотографиями преступников в газете есть галочки. Напротив некоторых их несколько, других вообще не отметили.

— Давайте, признавайтесь, — прошу я.

— Ладно, — говорит явная зачинщица и указывает на страничку. — С кем бы ты переспал?

Я смотрю на фото. Преступники смотрят в ответ: вооруженное ограбление, торговля наркотиками, подделка валюты, убийство, жестокое обращение с детьми.

— Этот, — говорю я и ставлю галочку, — мне нравятся татуировки на его лице.

Они смеются, а потом начинают подкалывать друг друга. Ничего не происходит, пейджеры не сигналят, пациенты спят. Медсестры сидят и заплетают друг другу волосы. Эти девочки так молоды.

Интерн не очень хорошо говорит по-английски. Я прислушиваюсь.

Она рассказывает мне о мужчине, у которого болит живот. Я слушаю и знаю, что начну опрос с самого начала, когда войду в палату. Интерн попала в чужую страну, она еще боится работать вдали от дома и пока не до конца понимает правила. Мне это знакомо. Ей одинаково нужны и поддержка, и давление.

— Хорошая работа, — говорю я. — Это второй пациент, которого ты осмотрела за смену, верно?

Она кивает. Смена идет уже 4 часа.

— Постарайся осмотреть еще парочку в следующую смену, если сможешь.

— Хорошо, — говорит она, краснеет и берет истории со стеллажа.

— Не волнуйся, — пытаюсь успокоить я, потому что вижу, как она нервничает. — У тебя хорошо получается.

Она одаривает меня быстрой, неуверенной улыбкой и убегает к палатам.

— За ней нужно присматривать, — шепчет Вероника уголком рта. — Она была моим интерном в реанимобиле.

— Вероника, ты думаешь, я вчера родился?

Подходит Вал. Она жарко спорила с одним из медработников по поводу закона об оружии. Вал немного старше резидентов. Она опытный помощник врача и быстро отчитывается. «Бронхит, может быть, пневмония, рентген грудной клетки не пришел, я думаю, ему просто нужно место для сна. Я дам ему Z-Pak».

— Хорошо, — говорю я и через некоторое время заглядываю в комнату, где спит пациент. Его рюкзак лежит рядом. Мужчина легко дышит в темноте.

— Я не могу ему поверить, — говорит она, явно обдумывая свой спор.

Она все еще красная от ярости, хотя дискуссия состоялась уже несколько часов назад.

— Ты не можешь изменить людей, — говорю я, и она кивает.

— Я знаю, — соглашается она, — но он такой идиот.

Вал беременна вторым. Она на седьмом месяце.

Пришли биохимические анализы крови. Пациента с печеночной недостаточностью надо перевести в отделение интенсивной терапии. Вероника берет трубку. Я встаю и иду в палату, чтобы посмотреть его еще раз. Ничего не поменялось. Он проснулся, и я проверяю, насколько он адекватен.

Пациент в сознании. Антибиотики капаются.

Я возвращаюсь к компьютеру, все печатают истории болезни. Компьютеры бесконечно требуют внимания. Они генерируют счета, которые в моменты уныния мне кажутся настоящей причиной, по которой мы здесь собрались.

Интерн возвращается расстроенной.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Ничего не случилось, — отвечают она.

Но через несколько минут ко мне подходит медсестра.

— Эта интерн какая-то проблемная, — говорит она.

— Что она сделала?

— Я собиралась поставить катетер Фолея и попросила ее вернуться, но она вызверилась на меня и сказала, что я могу сделать это позже.

— Дай ей освоиться, — примирительно говорю я.

— Она не понимает, что делает.

Я немного успокаиваю медсестру и разговариваю с интерном.

— Она была очень злой, — жалуется девушка.

Я видел это много раз: женщинам не нравится, когда им говорят, что им делать.

Кроме того, медсестры сразу чувствуют неуверенность.

Потом просыпаются пейджеры, и мы оказываемся в самой гуще событий. Мужчину сбила машина.

Мы с Вероникой быстро собираемся, я немного нервничаю, потому что знаю, что будет тяжело. Когда людей сбивает машина посреди ночи, обычно это значит, что они были пьяны и вывалились под колеса. Обычно это означает, что водитель не заметил их или увидел слишком поздно и сбил их на большой скорости.

Глаза Вероники поблескивают за маской, но она ничего не говорит. Она выкладывает трубки, ларингоскоп и все остальное оборудование: собирает лоток. Я отхожу и тихонько наблюдаю. Мы не работали с ней в этом году на тяжелых травмах, ведь сейчас только первый квартал. Я сам пытаюсь собраться с мыслями в тишине.

Входит травматологическая бригада. Они тоже в халатах и перчатках. Мы молча ждем.

Потом я слышу, как пациента везут по коридору. Я был прав — все суетятся.

Пациент — бездомный, грязный, и ему, вероятно, за сорок. Обе его раздробленные бедренные кости пробились сквозь рваные джинсы. Он корчится и бессвязно бормочет, его лицо и спутанные волосы залиты кровью.

Фельдшеры рассказывают стандартную историю: темная улица, сильный удар, настолько, что даже обувь слетела с ног. Они поставили катетер, но на этом все.

Мы перекладываем мужчину с каталки на кровать, снимаем с него одежду, и его искривленные сломанные ступни в кровавых, покрытых коркой носках заполняют комнату своим запахом. Медсестры ставят еще один катетер.

— Повесьте две упаковки первой положительной, пожалуйста, мы его интубируем, — резко командует Вероника.

Я смотрю и ничего не комментирую.

— Что у вас есть? — спрашивает она у фармацевта.

— «Рокуроний» и «Этомидат».

— Хорошо, — говорит Вероника, — дайте ему 40 «Этомидата» и 100 «Рока».

Медсестра вводит их по одному.

— «Этомидат» пошел, — говорит она, а мгновение спустя добавляет, — «Рокурониум» тоже.

Ждем. Вероника держит маску и кислородную трубку. Эффект лекарств нужно немного подождать.

— У него сломана челюсть, — говорит она, потому что кость болтается под ее окровавленными пальцами.

Вероника смотрит на часы.

— 30 секунд.

— Просто попробуй, — говорю я ей.

Она вставляет ларингоскоп мужчине в рот, и я вижу кровь и его сломанные зубы, прижимаю пальцы к его горлу и держу трубку в свободной руке, чтобы подать Веронике.

Я чувствую, как ткани под рукой поднимаются, когда она вставляет наконечник. Я вижу, как она вглядывается в экран.

— Трубку, — внезапно просит она, и я передаю.

Она вводит трубку, и я чувствую, как ларингоскоп скользит под моими пальцами.

— Я внутри, — заявляет она, и анестезиолог присоединяет трубку к аппарату ИВЛ. Рентгеновский аппарат тоже запущен.

— Как настроить? — спрашивает анестезиолог.

— Как хочешь, — отвечает Вероника. — Просто сделай 100 %.

Мы переворачиваем больного, подкладываем рентгеновскую пластину под его спину и переворачиваем обратно. Все перчатки в крови.

— Рентген, — кричит она, и мы все отступаем подальше от излучения.

— Возьми и малый таз, — уточняю я, и она кивает.

Затем приходит хирург-травматолог. Она молода, ей лишь немного за тридцать, но она уже давно перестала тренироваться. У девушки длинные черные волосы, пристальный взгляд, и она мало говорит. Я ее почти не знаю.

Катим его к сканеру. Мужчина все еще жив, его ноги и таз раздроблены. Мы наложили шину вокруг бедер, чтобы стянуть кости. Кровотечение не останавливается.

Как только на экране начинают появляться изображения, монитор подает сигнал тревоги.

— Насколько у него низкое давление? — спрашивает травматолог.

— Только что упало до 70, — ответила медсестра, глядя на монитор через стеклянное окно компьютерного томографа.

— Хорошо, подождем секунду, — говорит врач, быстро просматривая изображения.

— У него разрывы селезенки и печени, — наконец резюмирует она. — Какое давление?

— Около 80, — отвечает медсестра.

Травматолог берет трубку.

— Мы поднимаемся, — говорит она по телефону, — есть ли готовая палата?

Затем она обращается к медсестрам.

— Мы везем его в операционную прямо сейчас. Не надо его возвращать в травматологию.

Через несколько секунд они быстро уезжают, рядом с ними катится аппарат ИВЛ, а красные пакеты с кровью висят на капельнице, как флаги.

Мы стоим в травматологическом кабинете. На полу кровь, грязная одежда, упаковки от шприцев.

— Вероника, — говорю я и кладу ей руку на плечо, — это было превосходно.

Она немного краснеет.

— Спасибо, — отвечает она, и мы идем обратно по коридору, где ждут остальные.

Позже рано утром мы вместе посмотрели записи о ходе операции, как хирург-травматолог удалила селезенку и зашила печень, что она вводила кровь, плазму и вазопрессоры, и что больного доставили в отделение интервенционной радиологии и ввели катетеры, чтобы прижечь кровоточащие сосуды в тазу. Это длилось несколько часов. Травмы пациента были ужасными, и я думал, что все это напрасно.

Но несколько недель спустя мне вернулась его история болезни. Вместо того, чтобы быстро подписать ее, я вспомнил о мужчине и снова подумал о той ночи. Я работал с одними женщинами, сейчас это нормальное явление, но, когда я был молод, это казалось невозможным.

Он сидел в каталке и что-то бормотал.